Татьяна Авлошенко – Княже (страница 5)

– Я еще не закончил, князь.

Да что ж он, купчина этот герумский, совсем из разума вышел? Как смеет? Поучает князя, требует у него ответа, словно у вороватого подмастерья, а потом еще и перебивает?

А герумский торговец как ни в чем не бывало продолжал:

– Почтенный Карл Берг погиб в этом городе и даже не был погребен достойным образом. Община хотела бы получить за то виру.

Вдове убитого купца Метель Всеславич отдал бы выкуп жизни, не раздумывая. Если бы торговцы просили деньги для Августы Берг – тоже. Что по смольской правде, что по собственной совести так правильно получалось. Но платить этим толстопузым… За что? Жадность их тешить? Они и об убитом соплеменнике-то говорили, как о порченом товаре.

Любомудр наклонился вперед, чтобы что-то подсказать князю, но не успел. Метель Всеславич поднялся в рост:

– Смолены мертвых не покупают.

Досадливо вздохнул за плечом Любомудр, а Добрыня крякнул вроде как одобрительно.

Герумы ничего не ответили. Только поклонились и ушли с постными лицами.

Казалось бы, тут и делу конец, ан нет.

Только чужеземные купцы покинули терем, как заявились свои, воронецкие.

Обеспокоен весьма торговый люд был тем, что гости с Матерой земли собираются закрывать свои лавки на торжище. Скоро ни одной не останется. Почему? Боятся окаяновских лиходеев. Нет, мол, в Воронце честным людям никакой защиты. Одни, дескать, разбойники на проклятом острове живут. А без тароватых герумов какой прибыток? Не с нордрами ж шебутными торговать!

С купцами ласково беседовал Любомудр. На князя он тихо цыкнул: помалкивай, мол, и так уже много чего наговорил! Убедил торговых гостей, что городу, княжеству и им самим разорения не будет. Обещал чуть что собрать совет лучших людей. Между делом спросил: откуда весть, что герумы собираются Окаян покинуть? Люди говорят? А кто первый молвил? Неведомо то? Вот оно, значит, как…

Метель Всеславич слушал, кивал, подтверждая, смотрел на торговцев милостиво и все почему-то вспоминал грянувшую после смерти его отца смуту. Хотя сам-то княжич тогда по малолетству даже не понял толком, что случилось…

День должен был быть хорошим. Проснувшись с утра, Метько обрадовался: вчера слышал, как в тереме говорили, что сегодня князь должен вернуться. Он с дружиной по зову побратима Хакона конунга ушел к соленому морю, злых набежчиков с Жадных островов прогонять. Об этом Метько рассказывал Брониславке, показывая малой деревянную лошадку и маленький игрушечный меч, чтоб поняла девчонка, чем их тятя занят.

Вдруг в горницу мачеха Славна Путятична вбежала. Подхватила из колыбели сестренку, взяла Метько за руку и отвела вниз, в какой-то закут, где и окон не было, а стояли кованые сундуки и валялись пыльные кули. По пути встретил Любомудра – вот диво – с мечом! Всамделишним! Никогда прежде посадник с оружием не хаживал.

В закуте было темно и душно. Метько сперва играл с деревянной лошадкой, а потом скучно стало. С улицы доносились шум и крики, но что там – не разобрать. Хотел выглянуть хотя бы за дверь, но Славна Путятична не позволила.

– Нельзя, Метелюшка, потерпи немного.

Метько устроился на лавке рядом с мачехой, и та, одной рукой укачивая родную дочку, другой обняла пасынка, прижала к себе. Тепло было рядом с ней, уютно. Славна напевала колыбельную, и Метько, успокоившись, уснул.

Проснулся уже на своей постели. Потом было страшное. Пришли Любомудр и воевода Добрыня, говорили, что тяти больше не будет, и называли его, Метько, князем.

Водили к большому костру, над которым, когда прогорел, насыпали высокий холм-курган. Метель понял, что тятя теперь будет жить там, и ни сыну, ни дочери, ни жене к нему нельзя.

Славна Путятична и Брониславка тоже куда-то пропали. Было еще плохое: водили на казнь изменников – князю там быть положено. На черную колоду клали людей, большой мужик в красной рубахе взмахивал топором, и изменники разваливались надвое: голова сама по себе, туловище отдельно. Лилось красное, и они больше не жили. Метель боялся: а вдруг и Славну с Брониславкой так?

После узнал, что мачеха была ведьмой. Сгубила княгиню Любаву, первую жену Всеслава, мать княжича, самого князя приворотным зельем опоила. Да и к смерти его не иначе причастна. Гнать ведьму из города! Пусть в чащу лесную убирается, на болоте проклятом живет! Только однажды княжич – князь уже – Метель Всеславич услышал, как люди сказали: «Жаль Славну, безвинную».

Они это тихо сказали.

– Сдохну, а новой смуты не допущу!

Метель Всеславич вздрогнул, поняв, что молвил это вслух. Но что ж с того? Пусть все слышат. А слово князя крепко.

Когда купцы наконец ушли, Метько сам принялся собираться на торжище. Не поискать какого нужного товара, нет. Просто не понравилось князю, что сейчас говорили. И пусть Добрыня посмеивался, что напугали, дескать, медведя деревянной ложкой, купчишки за грош удавятся, от обиды плюнут да утрутся, никуда с острова не уйдут, а все ж неспокойно было. Потому и решил посмотреть, послушать, о чем в городе толкуют. Было князю кого по такому делу послать, да и Любомудру верные люди обо всем доносят, но самому как-то лучше.

Для начала нужно было изменить обличье. Незачем люду воронецкому гадать, почто Метель Всеславич на торжище толкается. Горожане своего князя в лицо знают, но затея не так сложна, главное, чтобы присматриваться не стали. Для этого никак нельзя лицо скрывать – еще пуще пялиться будут: чего худое задумал, раз прячешься? Метько, наоборот, перетянул на лбу волосы узким кожаным ремешком. Так и смолены, и нордры делают. Мореходом и оделся. Смоленом нельзя, сразу начнут приглядываться: чей ты, паря, из какого печища или городского конца? Герумов мало, все друг друга знают. А нордров кто считать будет? Одни по Смолене в Воронец с морских берегов пришли, другие обратно убежали. Детей своих они к странствиям с малых лет приучают. Много таких отроков по торжищу шатается, на чужую жизнь дивится, пока отцы и старшие братья делами заняты. И русоволосых среди них тоже достаточно, только глаза у жителей побережья чаще не серые, а синие.

Метько подумывал, не позвать ли с собой Радомира, но решил, что не стоит. На торжище двоим труднее затеряться. К тому же, если кому-то в тереме загорится князя найти, спрашивать будет, то быстрый разумом сын воеводы придумает, как отбрехаться.

После можно будет все другу рассказать и вместе над разведанным подумать.

На торжище все было, как и всегда. Несколько герумских лавок стояли закрытые, но, может, хозяева их ходили с посольством к несговорчивому князю и сейчас как раз сидели все вместе где-нибудь неподалеку, решали, как жить дальше. Соплеменники их торговлю сворачивать явно не спешили. На Смолене герумские купеческие когги10 со смольскими ладьями11 и нордрскими кноррами12, как и всегда, рядом стояли.

Метько купил в хлебном ряду свежий калач, шел, откусывая понемножку, глядел по сторонам.

На торжище было интересно. Вот мордастый мужик с заткнутым за пояс кнутом направился к конюшенному ряду, но вдруг затоптался на месте, будто забыл, чего хотел, а потом повернул к корчме. Из-под коновязи быстро высунулся маленький человечек с лохматыми острыми ушами, погрозил незадачливому покупателю вслед кулачком и снова спрятался. Возила, лошадиный заступник, в Воронце почитаем, а потому силен, не допустит, чтобы коники в руки злому человеку попали.

Гончар сидел над своим товаром и дул в глиняную свистульку. Трель выходила веселая и звонкая. Метько не поскупился, взял сразу трех расписных птичек: одну себе, двух других для Радомира и Ясеньки.

Мельник шептался с каким-то осанистым мужиком, с левой полы кафтана которого капала вода. Облился чем-то человек случайно. Или же водяной из омута на Смолене вылез.

Посреди торговой площади стоял гладкий, обмазанный жиром столб. С верхушки его свисали красные сапоги. Молодые парни пытались добраться до щегольской обувки, но ни у кого это пока что не получалось. Народ подбадривал удальцов веселыми криками.

Дальше на высоком помосте два нордра сошлись в потешном бою. Потешном-то потешном, только рассекающие воздух секиры были боевые, незатупленные. Но мастерство северян берегло их лучше любого доспеха.

Метько остановился посмотреть. Надо запомнить воинов с побережья. Если придут наниматься в дружину – принять.

– Князь.

Метько не стал оборачиваться, будто и не его позвали. Только чуть скосил глаза. Рядом стоял челядин из дома Бергов.

– Князь, я хочу говорить.

Метько согласно кивнул в сторону корчмы.

Все пути в Воронце приводят на торжище, а здесь – в корчму. Тут не только пьют, едят или, перебрав хмельного меда, дрыхнут на столах. Под этой крышей пируют, радуясь удачной сделке, и горюют, потеряв деньги, договариваются, бьют по рукам, бывает, детей сватают, а бывает – за бороды друг друга таскают.

Да, много чего здесь творится. Если торжище воронецкое подобно узлу из многих веревок, то корчма – его сердцевина. В Воронце поговаривают, что корчмарь Услад знает втрое больше любого другого жителя города, да никому ничего не скажет.

На Метько и челядина Бергов никто не обращал внимания. Эка невидаль – нордр и герум в корчму явились. Не люди они, что ли?

– Мое имя Фриц Кюхе, – молвил челядин, пристально глядя в миску с кислой капустой. – Мой хозяин, Карл Берг, был хорошим человеком.