Татьяна Авлошенко – Княже (страница 2)

– В поруб его, – бросил Метель Всеславич. – Пока всю правду не скажет.

На этом княжий суд завершился.

Глава 2

Деревянные мечи со стуком встретились и замерли.

– Метько! – с обидой воскликнул сын Добрыни Радомир. – Тятя говорит: раз за оружие взялся, так ему весь почет! А ты словно мух рушником отгоняешь! О чем думаешь?

– О торговце убитом, – отступив назад, Метько упер острие меча в сапог. – Не Некрас Мокрей злыдень! Другой.

– Показалось тебе. Ночью темень была – куст от свиньи не отличишь.

– На реке светлее. Да и Некрас, с какой стороны ни посмотри, – муравей сушеный. Радко, вот ты меня ростом ниже, тебе как бить удобнее?

– Понизу, – уверенно ответил сын Добрыни. – Ты защищаться будешь, вперед подашься или колени согнешь – всяко подставишься.

– А если одним ударом надо?

– Тогда в брюхо. А ты вот все от плеча машешь.

– Тот, на берегу, тоже сверху ударил, ножом. – Метько рукой показал как. – Мертвого герума сородичи забрали?

– Да. Тятя так сказал. А куда его? Попрощаются, похоронят, как у них заведено. Злыдень сознался, так чего мертвецу покоя не давать?

– Пойдешь со мной к герумам?

– Зачем?

– Хочу еще раз на убитого посмотреть.

– Докуки тебе другой нет, как на покойников пялиться!

– Хочу знать, как его убили. Так пойдешь?

– Тьфу на тебя! Пойду!

Герумов на Окаяне жило всего ничего. Так редко этот народ с Матерой земли на остров перебирался, что ни слободы своей не завел, ни подворья. Селились кому где приглянется, благо в Воронце пришлых не обижали. Тоже чай люди, хоть и выглядят, говорят и живут забавно. Даже дом особый для их бога князь Всеслав разрешил герумам на краю города поставить.

Торговец Карл Берг жил в смольской избе, только переделанной. Наличники с окон содрали, стены как-то странно стесали. У них на Матерой земле весь лес принадлежит императору, не привычен народ к звонким деревянным теремам, из камня строят.

Белый княжеский Кипень потянулся мордой к воротам и тихонько заржал. Степенная Векша Радомира строго на него фыркнула. Кони двоих сопровождающих повелителя Воронца дружинников как остановились у ворот, так и замерли. Хорошо Добрыня и лошадей, и людей вышколил.

Со двора никто не откликнулся.

Чуть обернувшись к дружинникам, Метель Всеславич кивнул.

Один из гридней4, выехав вперед, со всей силы бухнул кулаком в ворота:

– Эй, есть живые? Отворяйте, сам князь к вам пожаловал!

За тыном раздались звуки чужой речи, будто люди ругались меж собой, и ворота открылись. Вслед за дружинниками Метель Всеславич и Радомир въехали на герумский двор.

Мужик с бородой подковой, зачем-то нацепивший поверх одежды две сшитые простыни, почтительно поклонился:

– Князь, позвольте проводить вас к моей госпоже.

Метько вовсю шарил бы по сторонам глазами – интересно же, как у герумов все устроено. Метель Всеславич прошествовал в дом гордо и чинно.

Горница была ярко освещена – не при лучине здесь обитали, понаставили везде толстых сальных свечей.

В углу на стуле с высокой спинкой сидела женщина в черном платье. Рукава словно еще два подола – по земле волочатся. На голове будто ведро перевернутое, тоже черной тканью обернуто. Ни бровей нет, ни ресниц, и лоб у герумки голый.

– Тьфу, лягуха пучеглазая! – прошептал Радомир.

Надо было бы приструнить охальника, но, когда герумка тонкогубый род разлепила, Метель Всеславич сам подумал: сейчас заквакает.

Женщина, однако, заговорила человеческим голосом:

– В нашей земле не принято, чтобы благородная дама вставала перед мушчиной, если он не сам император. Княше…

И не поймешь, то ли глумится иноземка, то ли язык у нее так приделан.

– Здрава будь, хозяйка доброго дома. Я хочу говорить о торговце Карле Берге.

– Это мой муш, – прошипела герумка. – Он приехал в ваш город, и его здесь убили.

– За что? – спокойно спросил Метель Всеславич.

Вдова торговца еще больше глаза лягушачьи вылупила:

– Тебе лучше знать, княше, за что убивают в твоем городе!

Герумка надменно выпятила подбородок, верно, собиралась еще что-нибудь дерзкое сказать. И вдруг, всплеснув руками, заплакала. Ревела в голос, некрасиво кривя лицо и утирая глаза и нос ладонями. Откуда-то выскочила сгорбленная старуха, захлопотала вокруг, утешая, и при этом все махала рукой на незваных гостей – уходите, мол, и без того бед натворили.

Но князь окаяновский не козленок, в дом забежавший, чтобы его с криком прочь выгонять.

– Почему женщина из знатной семьи вышла замуж за простого торговца?

Герумка уронила руки на колени и замолчала, моргая мокрыми глазами.

– Да я ше… Я любила Карла…

И снова заревела пуще прежнего.

Тут уж ветхая старушонка – нянька, что ли? – коршуном налетела на незваных гостей и, сердито лопоча что-то по-своему, вытолкала князя и сына воеводы за порог. От такого даже бывалые гридни, ждавшие за дверью, растерялись. Они клялись защищать князя от любого врага, но с бабкой что делать? Не бить же ее, убогую! Нет в том воину чести.

Хорошо хоть служитель герумский подскочил, с низким поклоном ворота распахнул. Желает князь дом покойного торговца Берга покинуть? Благодарим за честь оказанную!

Пришлось с герумского двора убираться.

Уже когда ехали по улице, Радомир спросил:

– Слышь, Метько, с чего ты решил, что эта лягуха знатного рода?

– Да у челядина, который нас выпроводил, из попоны нитки торчали. Герб был вышит, он спорол. Любомудр говорил, у герумов слуги такую одежду носят, сюрко называется. Купцам свои гербы не положено, значит, Карл Берг на родовитой женился.

Метель Всеславич и Радомир разом оглянулись. Герумский челядин, выйдя за ворота, вешал на тын полосу черной ткани.

– Почему смолен может убить герума?

– А чего их убивать?

Добрыня похож на летнего медведя, объевшегося малины. Благодушен, с виду неповоротлив. Валяется на солнышке, греет бока, или для забавы на расщепе5 играет. Но попробуй только покой его нарушить – жив не уйдешь.

Сейчас вот воевода развалился на лавке, ноги на полгорницы вытянул, брюхо почесывает, а взгляд из-под опущенных век пристальный, цепкий.

– Вреда от них никакого. Пользы, однако ж, тоже.

– Тебе от всякого, кто к тебе в дружину с мечом не явился, пользы никакой, – проворчал посадник Любомудр.

Этот на скворца смахивает. Если найдется где-то на свете скворец белее снега. Седой весь, не то от лет своих долгих, не то от учености великой. Тощий, остроносый. Рядом с дюжим Добрыней вовсе негодящим кажется. Только вот узкий ременный кнут бывает порой поопаснее булата.

Больше в горнице никого нет. Только с этими двоими о том, что сердцу покоя не дает, Метель Всеславич говорить решился. С княжескими ближниками.

– Почему ты, княже, спрашиваешь о смолене и геруме, а не о торговце и мастеровом?

– Про дележ неправильный и обман с товаром я и так знаю.