Татьяна Апсит – Парок спутанные нити (страница 10)

На новом месте все повторилось, Борису казалось, что он сходит с ума, больше всего он переживал, что Наташа прекратит игру. Каждый раз, когда шарик занимал указанную лунку, тихий обычно зал буквально взрывался. Все ждали, когда полоса невероятного везения прекратится, ставить за Наташей решались уже немногие. Следить за шариком не осталось сил, Борис хотел встать, поднял голову и увидел на пороге зала господ Шульца и Шарфенберга, самых строгих профессоров физико-математического факультета Цюрихского университета. Именно Дитер фон Шарфенберг обещал дать ему рекомендации, конечно, при условии безукоризненной репутации. От этого сверхпринципиального человека зависело его будущее, и, если господин профессор обнаружит студента Липкина в столь неподобающем месте, где ему находиться не надлежит, студент Липкин будет изгнан из университета без права восстановления. Борис покрылся холодным потом и весь сжался, низко склонив голову. Уходить следовало немедленно. Проследив, что господа профессоры направились в зал для карточной игры, он лихорадочно сгреб свои фишки, выбрался из-за стола и поспешил в кассу.

О Наташе он вспомнил лишь после того, как обменял фишки на деньги, выстояв предварительно небольшую очередь. Он осторожно вернулся за ней и увидел, что крупье застилает стол тканью, а Наташу на глазах толпы уводят куда-то во внутренние кабинеты двое сотрудников казино. Борису хотелось плакать от бессилия, но вступиться за нее и оказаться в центре скандала он не мог. Еще долго ходил он вокруг казино, пока не убедился, что ожидание напрасно, и с тяжелым сердцем отправился на вокзал.

Х Х

Х

Перед сном Николай зашел к Якову Платоновичу, потому что знал: тому будет интересен рассказ о посещении Монте-Карло. Оба они не были азартными игроками, но покер любили.

– Ça vous a réussi? – поинтересовался старик

– J'ai connu pire. Проиграл полтораста франков. Но свою долю удовольствия получил.

– И на том спасибо. А мне сегодня Маша Ознобишина звонила из Парижа. Ольга рвется сюда, но остальные планов менять не собираются, так что приедут в понедельник. Придется тебе еще потерпеть.

– Бог с вами, всю бы жизнь так терпеть.

Старый барон усмехнулся:

– Похоже, тебя не очень огорчили эти новости.

Николай замялся. Он и в самом деле как-то охладел к Ольге, которая два года являлась для него подлинным наваждением. Может быть, тут сказалось мнение матери, высказанное ему наедине очень откровенно; он, даже и против своей воли, признал правоту ее слов: красавица Ольга не способна ни к какому делу, в отличие от членов его семьи, в которой дети с малых лет приучались к труду. Она очень обидчива и не переносит даже малейших замечаний в свой адрес. Ей нравится царить, она забавляется, когда поклонники теряют голову и совершают безрассудные поступки. С некоторым удивлением Николай подумал о том, какие глупости творил он сам, а уж историю с дуэлью даже вспоминать не хотелось. Но лукавить с дедом ему не нравилось:

– Кажется, я выздоравливаю от этой болезни.

– Eh bien. Я всегда думал, что ты достоин лучшего, чем девица из рода Иваницких.

Это было неожиданно: Николай считал, что Яков Платонович симпатизировал Ольге, ведь ему нравилось все красивое. Но при чем здесь род Иваницких?

– Я думал, она вам нравится.

– Она очень хороша, и лицо, и фигура… Только для жизни не годится.

Николай удивился.

– Видишь ли, у нее внешность актрисы, редкая красота – сон, а не земное существо. Томный взор, манящая улыбка, вся – загадка и обещание. Беда только, что загадки-то никакой нет, и таланта тоже нет. Никакого. Ни к чему. Один гонор да самомнение. Поверь мне, это очень тяжело для близких. Она вся в бабку пошла, та тоже многим жизнь попортила. Собственно, в желании кружить головы греха нет. Прелестное чуть кокетливое создание никому вреда не делает – Вертеры нынче перевелись. Однако они обе холодные, как рыбы. И движет ими в основном любопытство и стремление подтвердить беспредельность своей власти над дураками в штанах.

Интересно, подумал Николай, а не являлся ли сам Яков Платонович одним из таких дураков? Может, это у них семейное? Но он же как-то выпутался, все говорят, он жил в счастливом браке. Николай вспомнил Дарью Кирилловну, которую прямо видел только однажды, еще подростком, потом лишь на фотографиях: милое лицо с нежным румянцем (он не знал тогда, что это значило) и какая-то поразительная мягкость в движениях, которую заметил даже он, тогдашний. И почему-то в памяти всплыла стройная фигурка девушки в синей матроске, и этот жест, когда она брала брата под руку – необыкновенно грациозное движение, как в балете. Недавно в казино он видел в странной толпе кого-то очень похожего на ту девушку. Наташу. Или на самом деле ее? Это длилось буквально пару секунд, но он не мог бросить игру и выйти в зал для рулетки, а когда партия кончилась, там ее точно не было.

– Fais-moi confiance, – продолжал между тем Яков Платонович, – жениться на таком создании, значит обеспечить себе очень много неприятностей. Понимаешь, они остановиться не могут, брак тут не преграда. Помню бедного Степана Михайловича – как об него Зинаида Ильинична ноги обтирала! Жалкое было зрелище. Они ведь состояли в родстве, конечно, четвертая степень, но все же фамилия одна. Любил ее без памяти, глаза закрывал на все, а чем кончилось? Пулей в грудь – дуэль. Она не долго вдовье носила – выбрала себе другого дурака, благо, они вокруг нее вились. И с тем так же себя держала. Видно, есть порода дам, главная цель которых мужем командовать. По молодости я этого не понимал, конечно, голова прояснилась позднее, когда брат Александр женился на Софье Яковлевне. Вот уж она ему голову закружила!

– Это вы о бабушке? Которая под поезд попала?

В семье Николая эта история никогда не обсуждалась, что вызывало к ней особый интерес, но все вопросы молодых Ангельгардтов гасились уклончивыми ответами старших.

Яков Платонович некоторое время молчал, задумчиво глядя в темное окно, словно вспоминая те далекие события.

– Брат женился, хотя родители его очень отговаривали: Риды все какие-то странноватые, совсем другие, чем мы. Сам посуди: Софьин отец, Яков Андреевич – офицер, герой войны с французами, безусловный храбрец, конечно, отменно образованный, но при этом невероятно вспыльчивый, отчаянный игрок и бретер. Такой, знаешь ли, Долохов. И дети не без проблем. Иван казался полной противоположностью отцу: вообще не от мира сего. Умер молодым – думали, обычная простуда! Никого после себя не оставил, хотя имел такую прелестную жену. Сергей – поручик, наоборот, весь в отца, тоже порох – в 26 лет застрелился в Петербурге. Об этом разные слухи ходили. Софья также слыла дамой непростой, о таких говорят: «в нее черт меду положил». Брат Александр попался, конечно: жена – красавица признанная, но безумно, отчаянно ревнивая. Я сам пару раз являлся свидетелем крайне неприятных сцен. Темпераментная особа. Сочинения графа Толстого обожала, «Анну Каренину» особенно – любимое было тогда дамское чтение. Вот и последовала до конца вслед за идеалом, и маленький ребенок не остановил – твоему отцу едва пять лет исполнилось.

– А что Александр Платонович?

– Он, как Вронский, всю жизнь прожил с чувством вины. Больше не женился и с головой ушел в работу: тринадцать лет сидел смоленским губернатором, восемь – архангельским, а последние два года провел в Саратове. Он по натуре являлся человеком государственным, созидателем, и за свою жизнь сделал столько, что на десятерых бы хватило. И еще много бы мог принести пользы…

Яков Платонович умолк, глядя прямо перед собой, потом задумчиво проговорил:

– Видишь ли, мой мальчик, с возрастом взгляд на многие вещи сильно меняется. У молодого человека поле памяти невелико, но со временем оно становится все больше, все шире, сегодня оно вокруг меня как море. Думаю, всякий человек со временем погружается в былое, и я не исключение. Первую встречу с моей Дарьей Кирилловной я помню, словно она произошла вчера: помню ее платье и запах роз, и звуки вальса из окна… Стоял такой теплый август…

Он покрутил в руках серебряный портсигар, что лежал на столе, усмехнулся:

– Говорят, с возрастом возникает опасность стать пассеистом и полностью уйти в прошлое. Мне бы этого не хотелось, однако мое «сегодня» лишено, как бы тебе сказать точнее, вкуса, что ли. В нем маловато событий. Но и на настоящие события меня тоже не хватит, мне нужно что-то соразмерное возрасту. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» – это уже не для меня. Мне сейчас наибольшее удовольствие доставляет возможность слышать и видеть прекрасное, ощущать его на вкус и запах и наслаждаться этим. Ведь по-настоящему красивое лицо встречается редко. Мне нужно что-то волнующее, но без серьезных переживаний. Ты же знаешь, как меня радуют ваши набеги, как я их жду – это именно то, чего мне не достает.

Дед снова замолчал, взглянул на Николая, словно в раздумье:

– Я скажу тебе одну вещь, которую не говорил никому, поскольку меня могли бы счесть душевнобольным. Веришь ли, мне с некоторых пор стало казаться, что все вокруг стареют, а я остаюсь сорокалетним. То есть я каждый день вижу в зеркале собственное лицо, но все равно для себя самого пребываю в этом состоянии. Сознаю, что делаюсь слабее, но в душе совсем не ощущаю своего возраста, хотя физически, конечно, стал сдавать. Не помню уже, кто сказал, кажется, этот швейцарец Фройд, что самая большая проблема старости не в том, что мы стареем, а в том, что в душе мы остаемся по-прежнему молодыми. Сердце не может успокоиться и все ждет чего-то… за поворотом. C'est le plus surprenant.