Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 4)

– Констатация факта.

– Ты не похож на того, кто лечился.

– Это только в фильмах можно сразу узнать, кто из героев болен душевно. В жизни всё гораздо интереснее…

– И какова твоя правда?

– У меня её нет. Она вообще не существует! И, кстати, наше время заканчивается… А прекрасная Мария безжалостно лишает благосклонности того, кто нарушает правила. Знаешь, есть такие удивительные женщины, созданные для того, чтобы поддерживать в мире баланс ненависти через дисциплину. Вот она такая, как адский привратник. И мне бы не хотелось лишиться возможности снова очутиться внутри. А для этого, как ты понимаешь, ворота должны быть открыты.

Ингольд снова не ответил, лишь смерил меня удивлённым и несколько надменным взглядом, оценивая адекватность. Никто! Повторяю – никто! – не готов общаться с психами (умолчу о том, что в психи записывают абсолютно всех, даже тех, у кого вполне себе стандартный нервный тик). Стоит тебе выбиться из опостылевшей серой массы (слава тому, кто придумал это словосочетание), как моментально прилетает клеймо и ставится на самое видное место – пусть все видят – перед ними человек ненормальный, непредсказуемый и опасный. Толпа любит объединяться и скорее сделает это не из любви к кумиру, а из ненависти к отличному от них. С начала времён что казни, что ярмарочные шуты и скоморохи, собирали одинаковое число зевак, искушённых зрителей. Я бы с удовольствием написал картину, где казнят шута, а голодранцы на площади не понимают, нужно смеяться или плакать.

Великолепный сюжет. Моя ладонь сжалась, будто бы уже держала кисть, и я представил, как грунтую холст и подбираю краски: мрачные, серо-жёлтые тона с коричневыми тенями, а на заднем плане – яркое размытое пятно кроваво-красного цвета, поблескивающее серебристыми точечками бубенчиков с идиотской шапки шута.

– Спасибо, – поблагодарил я своё воображение, но кивнул Ингольду.

– Было бы за что. Я ожидал совсем другого разговора.

– А вот не вышло. Тебе попался бракованный собеседник.

– Надеюсь, больше не увидимся, – Ингольд поднялся, расправил плечи и, резко развернувшись, вышел.

– Надежда – удел слабых, – шепнул я себе, как любил делать тогда, когда хотел поставить точку. Если бы у меня хватило сил и желания, я мог бы написать книгу афоризмов, бездарно сотканных из случайно выловленных умных фраз. Думаю, вышел бы бестселлер – мир быстрых разговоров, коротких фильмов, скоростных знакомств и тотального желания быть впереди, быть лучшим – проглотил бы это псевдофилософское и ориентированное на развитие личности фуфло с превеликим удовольствием.

– Натан? – дверной проём загородила Метте-Мария. – Ваш собеседник ушёл, можете последовать его примеру.

– Прошу прощения. Задумался.

– Хорошая беседа сложилась?

– Более чем. Впервые за все мои посещения я вынес реальную пользу.

– Очень рада. Можно попросить вас оставить отзыв?

– Сколько угодно. И, конечно, я вернусь.

– Заходите. Будем рады, – она скупо улыбнулась, оставила меня в холле и спряталась в боковом коридоре, ведущем к кабинетам.

Я остался один и, чтобы не вызывать подозрений, намеренно расслабленным шагом вышел на улицу.

Система работы человеческих библиотек по всему миру предполагает наличие условий для безопасного взаимодействия: друг другу можно не называть настоящие имена (хотя сотрудники обязаны их знать и проверять), каждого предупреждают о возможных рисках раскрытия личных данных типа телефона, места жительства и работы. Но Метте-Мария пошла дальше! Она не позволяет собеседникам одновременно покидать здание – опасается, что общение продолжится вне его стен. Во всяком случае, такие аргументы я слышал от неё. Но не верю. Истинная цель, скорее всего, заключается в том, чтобы не допустить преследования. Репутация места для безопасного и бережного общения, обмена опытом и помощи, – вещь сколь сильная, столь и хрупкая.

Отвлёкся немного.

При всём желании у меня не вышло бы узнать, в какую сторону направился Ингольд, но я свято верил в силу собственного везения, а потому просто пошёл туда, куда вели ноги. Двигало мной вовсе не желание узнать, где живёт «музыкант-себе-на-уме», а необходимость удостовериться в собственной правоте на его счёт. Найти бы я его, и так нашёл. У современной богемы, подобно разным тонким прослойкам общества в прошлом, тоже есть свой «сверхразум» и общая информационная среда, в которой можно отыскать кого угодно, где угодно и за любое время. А если у тебя в кармане не только деньги, но и признаки выгодных связей или намёки на не менее приятные удовольствия, чем от иллюзии власти, то проблемы решаются моментально. Проверено.

Глава 3. Фóртель.

Доверие собственной интуиции, доверие без оглядки и сомнений (которые не появляются в принципе, всё прочее – самообман и больная иллюзия), – одно из моих лучших качеств. А если случалось ошибиться, попасть в яму, двигаясь на полной скорости к цели, намеченной внутренним маяком, то это значило только одно: самосохранение и включение того слоя сознания, о котором никакой логике с интуицией неизвестно. В общем, меня можно считать фаталистом, тем не менее, творящим судьбу своими руками, испачканными краской ещё при рождении.

Хотелось запеть что-то вроде «мокрые улицы, иномарки целуются…» только от одного взгляда на тёмно-серый в каменную крапинку асфальт. Ну или пнуть алюминиевую банку из-под пива, попавшуюся под ноги. Только вот беда: с момента, когда я мог беспрепятственно бросать мусор на тротуары, газоны и другие замечательные места, всё кардинально изменилось, и город стал слишком чистым и правильным. Заодно и медленным. Время ускорилось, а движение пешеходов замедлилось: взгляды утонули в телефонах, а мозги затянулись мелкой ряской, подсаженной инфоцыганами. «Не спешите, и найдётся время на всё» (только не забывайте смотреть наши видосики во всех существующих соцсетях), «живите экологично» (берегите себя и вступайте только в правильные, здоровые отношения, а о природе позаботится кто-нибудь другой, заседающий в гигантском кабинете под вывеской «Экология» и так далеко от реальных проблем, как Европа от Австралии), «не обращайте внимания на других» (а если случайно на них наткнётесь за просмотром очередного мотивационного ролика, так не страшно, – вас заочно простят те, кто уже простил всех своих предков до седьмого колена).

Заметили? Я отвлекаюсь. Это потому, что хожу по улицам без телефона, много глазею по сторонам (художникам это важно) и думаю. Но интуиция при этом управляет моими ногами по своему усмотрению.

Мимо прозвенел трамвай, грохнул вторым вагоном на повороте, хотя не должен был этого делать – новый – и покатился дальше, минуя перекрёсток и обиженные авто перед светофором. Ухватив последние зелёные секунды, я перелетел на противоположную сторону и, заглянув в киоск-мороженое секундным взглядом, совсем как разнузданный пятиклассник, почти вприпрыжку, преодолел две длинные остановки.

Впереди, шагах в двадцати, сиял золотым нимбом непризнанный несчастный музыкант с хитроумным планом в голове, на пробу оказавшимся лишь жалкой попыткой показать себя не тем, кем он являлся на самом деле. Разгоняться я всегда умел получше прочих, поэтому сейчас, используя весь свой жизненный опыт, припустил по следу Ингольда, поблескивающему на сером, безжизненном асфальте.

Наскочив на него сзади, я тут же переместился, чтобы оказаться перед удивлённым лицом и сделать то, чего никто не стал бы ждать: впился в бледные сухие губы жарким, старческим поцелуем. Так прабабушка присасывалась к моей щеке в детстве беззубым ртом. Всего несколько секунд, и резким толчком Ингольд отпихнул смеющегося меня в сторону.

– Псих! – пискнул он и скривился в приступе тошноты. – Блевану щас.

– Ой, да ладно! Поцелуй-то детский!

– Да на фига? – он отвернулся и нервно принялся рыться в карманах.

– Воды? – усмехнулся я.

– Спирта! Обеззаразить.

– А вот это можно. Хочешь?

– Отвали ты! – Ингольд воззрился на меня в приступе безумного отвращения.

– Беги. Нет ничего проще.

– Какого я должен бежать? Не обязан прогибаться под твои выходки.

– Ты спирт будешь, или как?

– Больной, – бросил в сторону уже не ангельского вида музыкант, и двинулся вперёд по маршруту, запланированному ещё при выходе из библиотеки.

– Для тебя это новость? Мы оба с диагнозами, если помнишь.

– Ты нарушил правила! Я вызову полицию.

– И что скажешь? Что тебя пытался изнасиловать псих, но всего-то случайно чмокнул в самые губы? – я едко хохотнул и преградил ему дорогу.

– Что тебе надо?!

– Поболтать с тобой в неформальной обстановке. У меня, знаешь ли, – я подхватил его под руку так, чтобы Ингольд не смог вырваться, и потащил дальше, – есть прекрасная Элоиза, женщина богемная и вхожая в такие круги, о которых ты только можешь мечтать, но не делаешь этого из-за страха. Если ты сыграешь, и музыка мне понравится, то я как-нибудь за поздним завтраком – совсем как у испорченных аристократов, – рассмеялся я тихо, – намекну ей о существовании прекрасного Ингольда с волосами цвета восходных солнечных лучей. А она, понимаешь ли, безумно увлекающаяся натура! Молодость, увы, не вернуть, но её можно продлить, попивая кровь молодых и дерзких или увековечивая собственное имя в успехе талантливых.

– Ты бредишь?