Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 6)
Глава 4. Лу Сантана.
Я часто упоминаю Копенгаген. Мне нравится этот городок, но возвращаться бы не хотелось. Познакомила меня с ним Элоиза, по-детски влюблённая в его двускатные крыши и сотни крошечных окон в белых рамах. Он и сам такой же крошечный: я бы прошёл его весь от одного конца до другого и даже не успел бы устать. Это вам не Москва с её дикими расстояниями, достойными самых дальних путешествий где-нибудь в сердце Европы. Уже тогда, кажется, год назад, мы с Эло обсуждали необходимость медицинской помощи – сам я не справлялся с подавленным состоянием.
У неё были небольшие дела в Дании, а я, как карманная собачка, отсиживался в гостиничном номере в ожидании хозяйки. Тоскливая, до тошноты унылая погода и слишком геометрически правильные сюжеты за окном, слишком вышколенные служащие, слишком стабильная жизнь, легко читающаяся на лицах прохожих даже с высоты третьего этажа, – убивали меня похуже творческого отчаяния поры позапрошлогоднего кризиса.
Эло… Моя прекрасная спасительница, женщина, которой можно каждое утро писать оды, – всё видела и понимала. По вечерам, возвращаясь из ресторана, где ей
О! Я снова отвлёкся. Но невозможно не вспоминать блаженство, укутывающее тело при погружении в маслянистую воду, пахнущую эфирами. Невозможно не думать о тёплых прикосновениях Эло, вселяющих веру в исключительность, – богини не снисходят до посредственностей.
Так вот, в то время, в те глухие две недели, я понемногу умирал. Душою. И Элоиза, видя меня таким, предложила сходить в человеческую библиотеку, которую курировал один из её деловых партнёров. Я мог побыть «разведчиком», не Троянским конём, но лазутчиком. Заодно появилась возможность развлечься.
Этим нехитрым путём и случилось мне оказаться перед лицом невозможно очаровательной, но крайне опустошённой девушки. Здание, где располагалась библиотека, имело непонятное для меня назначение: то ли огромный читальный зал с коворкингом, то ли какое-то другое публичное пространство, в котором можно было тихо сидеть, вести беседы или предаваться унынию, называемому необходимым отдыхом. Обстановка более чем скучная, навевала меланхолию и тоску, и я пытался развлечь себя тем, что в ожидании запрошенного экземпляра для разговора вытаскивал с полок книги, пролистывал и ставил обратно. Знать бы датский! Выходило только рассматривать обложки и догадываться о жанрах, да искать иллюстрации.
Я не надеялся ни на что интересное, изредка поглядывал на сероватые кресла-мешки у самого окна, выглядывающего на промозглую улицу, и не мог представить, как возможно разговаривать на тревожные темы с чужим, незнакомым человеком. В то время меня затягивала социофобия и страх перед знакомствами: достаточно было Эло и нашего узкого круга цыганщины, замаскированной под богему. Начало болезни вообще выглядело как типичная усталость и выгорание. Так что атмосфера этого мрачного датского дня соответствовала моему внутреннему состоянию и дополняла его безликостью библиотеки.
Естественно, персонал общался по-английски, и приходилось нехотя отвечать. Вам перескажу на русском, чтобы изложить суть без искажений, но прошу вас помнить: исходная беседа давалась не так легко, как хотелось бы, с паузами и подбором слов, за время которых мы успевали в подробностях рассмотреть друг друга.
– Ваша собеседница готова к разговору, – прошелестела сигаретным басом низкорослая, широкоплечая девушка в неказистом костюмчике тёмно-фиолетового цвета, представляя мне её.
– Добрый вечер, – этот голос я не мог забыть ещё целый месяц. Моя Эло иногда пела и тогда звучала на пару тонов ниже, чем при беседе, а красавица, что стояла передо мной в коричневом застиранном свитере, не пела. Но говорила. Горячим шоколадом лилась её речь, перемежаясь с крапинками нерастворённых кристалликов сахара.
– Рад знакомству, – я протянул ей ладонь и получил в ответ крепкое, порывистое пожатие.
Мы остались одни и не сговариваясь устроилась в мешках, уперев взгляды в окно. Начался дождь.
– Не хочу, чтобы вы называли мне своё имя, – продолжила она после нескольких минут молчания, наполненных беззвучным стуком капель по стеклу.
– А вы?
– Мы здесь не для знакомства.
– Тогда для чего? – я пытался не смотреть на неё, но в размытом отражении всё равно видел больше, чем стоило.
– Вы знаете, куда пришли?
– Конечно.
– Это не клуб знакомств. Здесь просто общаются.
– В таком случае, – я всмотрелся в отражение и резко повернулся к собеседнице, отыскав серые, мутные глаза. – В таком случае, давайте уже начнём разговаривать.
– Давайте… – она хмыкнула, чуть приподняв уголок бледных губ, едва тронутых блеском. – Не понимаю, таких как вы, людей, что приходят сюда как в зоопарк. В ваших глазах нет искреннего интереса, но мне нужно с кем-то поговорить…
– Интерес рождается в процессе. Вы читали знаменитого русского писателя Булгакова? За точность не ручаюсь, но у него было что-то вроде «не надо недооценивать человеческие глаза»5. А наши взгляды только-только начали пересекаться. Так я слушаю, – мне пришлось сменить позу, чтобы показать ей, этой русоволосой хвоинке, и своё пренебрежение, и внимание.
Ловко закинув худую ногу, обтянутую потёртыми чёрными джинсами, на другую, она распустила пучок, тряхнула негустыми, но мягкими волосами, спрятав за ними лицо, и снова собрала их, только теперь – в высокий хвост. Я не мог понять, кого она мне напоминала: позабытую актрису из старых фильмов моей юности, а, может, первую неказистую любовницу? Нет. Эта девушка такой не была. Тонкая кожа небольшого треугольного личика сияла ухоженностью, но к концу дня тускнела, – хорошо знакомый эффект, изученный на Эло. И даже это не скрывало её странной, немного искажённой красоты. Один глаз чуть больше другого, но замечал это, скорее всего только я, и то потому, что художник. Тёмно-серые ресницы, почти етественные брови, изящной полудугой подписывающие эмоции. Она напоминала мне дикую лесную ягоду, ещё не созревшую, но уже привлекательную.
Тогда ещё я не понимал, как работает система библиотек, и думал, что люди приходят поболтать о наболевшем, поделиться опытом. Но на деле оказался для незнакомки отцом-настоятелем, выслушивающим исповедь.
– Я застряла в прошлом, – начала она тихо, мягко скользнув взглядом по мне и с лёгкой печалью улыбнувшись. Ресницы её осторожно опустились, спрятав серый туман, и снова распахнулись. – Мне было пятнадцать, когда мы с родителями эмигрировали. Сначала они откровенно врали. Говорили, что это всего-то на полгода, длительная отцовская командировка. А позже, когда эти ужасные шесть месяцев закончились, меня поставили перед фактом – навсегда. Я не была готова. Не хотела учить новый язык, знакомиться с будущими одноклассниками и ассимилироваться. Дания не была мне интересна, этот странный климат, крошечные, игрушечные города… Жизнь была разрушена до основания. Вы можете себе представить девчонку пятнадцати лет с маленькой грудью, прыщами и стриженную под мальчика? Свободно владеющую из иностранных только английским? – она упёрлась в меня суровым взглядом, и если бы имела хвост, как у гадюки, затрещала бы им.
– Могу.
– Так вот я и была ею: униженной, раздавленной и преданной собственными родителями. Они могли бы отдать меня в школу при посольстве, но не сделали этого, чтобы я быстрее освоилась в чуждой среде. А я не хотела! Все вокруг твердили одно: вырваться из бесперспективной жизни в далёкой стране, едва ли дотягивающей до уровня датского захолустья – счастье! Великая удача, которой нужно пользоваться. Похоже, никто из них не видел этого захолустья и не понимал подростков. Не все взрослые горят желанием покидать родину. И не всем подросткам требуется бунт и исполнение навязанных мечтаний о будущем.
Она говорила и говорила, иногда бессвязно, иногда тихо, выдавала невообразимо музыкальное крещендо, осторожно на каждой фразе добавляя громкости и описывая экспоненту. Я толком не слушал, пропуская незнакомые слова мимо, но ухватывая общую суть. Её английский был великолепным, словно родной, и приходилось ловить себя на желании услышать из нежных уст речь французскую или русскую, хотя, к слову сказать, французский мне никогда не нравился…
За первые пятнадцать минут я узнал о ней слишком много, но и вместе с тем недостаточно для того, чтобы из незнакомца стать близким. В большей степени она описывала события, но никак не собственные ощущения. И чтобы немного изменить угол внимания, сместить акценты тонов, я резко поставил цветовое пятно, словно бы случайно упавшей кисточкой на небрежно брошенную картину.