Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 5)

– Ладно, не хочешь воспользоваться моим деловым предложением, тогда просто составь компанию: пока лечился, все друзья разбежались, даже выпить не с кем.

– С таблетками нельзя.

– А я сегодня не принимал. Всё равно уже не надо.

– Отпусти? Я с тобой ни пить, ни каких других дел иметь не хочу.

– Врёшь. Глаза уже загорелись. Кто ж отказывается от столь выгодных предложений? И я не о завтраке с Элоизой… Смотри, – я отпустил его и перебежал вперёд, уперев руки в грудь. Ингольд забавным, мутным взглядом скользнул по моему лицу, видимо, ожидая очередной выходки, но зря. – У меня есть средства, чтобы закатить пусть не грандиозную, но вполне сносную вечеринку для узкого круга. Выпить, покурить, может, с девочками… Поболтать. Врубить музыку, отдохнуть, забыться. А? С меня деньги, с тебя – компания. Только хочу за город. Дача есть?

– Дача есть, но вечеринки не будет.

– Почему?

– С психами не пью.

– А мне кажется, пьёшь. И не только. Иначе давно бы слинял – ничего тебе, мой хороший, не помешало бы, – расплылся я в улыбке и протянул ему ладонь. – По рукам? Куда ехать?

– В сторону Волоколамска.

– Чудесные места! И кого возьмём с собой?

– Людей надёжных. Чтоб если что – могли тебя вырубить.

– О! Я не так опасен, каким могу показаться… Ну! Посмотри? Разве я похож на того, кого придётся вырубать?

Пока я крутился перед ним, поворачиваясь то одним боком, то другим, и строя рожицы, Ингольд стоял мрачный и загадочный. Заправский музыкант! Слеплён по шаблону и намертво к нему прирос. Но вытащить его оттуда стоило: блеск чистых глаз и золотистый нимб сулили фантастическую награду за труды.

Кстати! Вы ведь до сих пор не знаете, как я выгляжу. Может, это не так важно, но для полноты картины (а то вдруг вы ещё не поняли, что Эло подцепила меня не только из-за таланта) нужно пояснить. Каждое утро в зеркальном отражении меня встречает помятое лицо человека чуть за двадцать (не хочу вспоминать о том, что четверть века – это обо мне). Да-да, не нужно говорить, что описывать себя через зеркало – моветон. Мне плевать. И вам должно быть тоже: никто не умывается перед собственной фотографией. Можно, конечно, рассматривать себя в чьих-то глазах, искажённым их формой; любование в начищенный чайник или грязную лужу тоже никто не отменял. О, есть и современные способы типа селфи-камеры в телефоне. Но зеркало ещё долго останется самым лучшим, пусть и ненадёжным инструментом самопознания.

Так вот: от матери мне достались тёмно-русые волосы, цвет которых раздражает и по сей день. Хорошо, что отец наградил густотой и толщиной, иначе выглядеть мне как дворовому псу или дембелю (ни то ни другое не воодушевляет). Я пытался носить хвост и каре, выбривал бока, плёл косы и чего только не делал, пока не оставил длину сантиметров семь и позволил волосам виться и торчать в разные стороны. В личном деле написано: лицо стандартное, овальное, нос острый, глаза посажены ровно, лоб невысокий, губы средней толщины, скулы завышены, по подбородку пробивается щетина, ресницы чёрные, глаза серые, брови тёмно-русые, темнее волос. Телосложение жилистое, рост 182 сантиметра, вес 62 килограмма, шрам от аппендицита, ноги прямые, размер стопы сорок третий, признаков искривления позвоночника нет, кроме небольшой сутулости. Уши небольшие, прижаты к голове.

Как видите – ничего интересного. Так что же нашла во мне Эло и находили другие женщины до неё и после, кстати, тоже?

Знаете, когда я беру в руки краски, то имею в наборе цвета простые и понятные, даже скучные потому, что привычные. Но когда начинаю их смешивать, комбинировать и наносить на холст, то выходит если и не шедевр, то нечто совершенно ничем не напоминающее цветные пятна на палитре. В картинах есть жизнь, есть и свет, и тьма, и дуновение ветра с брызгами морских волн, в них играет холодным утренним светом роса, звучит птичья трель, в них дети рождаются в муках, и в муках же страстных стонут нежные, зефирные дамы; в них уничтожается жизнь на полях сражений и отрицается мир привычный, изображаемый через призму нового, современного взгляда, зачастую плоского или абсолютно изломанного метафоричностью и желанием найти иное выражение самого себя (это я про свои любимые жанры, да и в целом про авангард).

Так не кажется ли вам, что если взять то простое и скучное описание моей внешности из личного дела, да расположить согласно законам природной красоты, то может выйти не просто достойный человеческий экземпляр, а образчик привлекательности, манерности и притягательности. Себя любить и хвалить можно и нужно. Посмотрите в зеркало – найдёте много интересного.

В общем, я заботился о себе, поддерживал форму, одевался дорого и со вкусом, но сообразно месту, куда собирался идти. Холить и лелеять своё тело меня научила Элоиза личным примером, огранила тот природный материал, что я получил от родителей. И всё это, вкупе с абсолютно адекватным восприятием не только достоинств, но и недостатков, делало из меня желанного гостя на любой вечеринке и объект, более всех требующийся в друзья-товарищи. Но Ингольд всё ещё колебался. Музыканты, которых я знал (можно не брать в расчёт классических, хотя среди них тоже встречаются потрясающие кутилы и свободные, как звери Саванны), продающие свой талант в клубах, на дешёвых сборищах по незначительным поводам, и в целом вынужденные выживать за счёт творчества, даже не стали бы раздумывать.

Мы молоды. Молодость обеспечивает нашу привлекательность. Привлекательность приманивает развлечения. Развлечения сулят удовольствия. Удовольствия имеют последствиями удовлетворение. А удовлетворение, в свою очередь, делает из нас личности более зрелые. И в тот момент, когда эта зрелость добирается до командного центра, спрятанного внутри кучерявого мозга, мы становимся ещё более привлекательными и запускаем волчок радостей жизни с пол-оборота, не прикладывая практически никаких усилий. Есть только один маленький нюанс: наличие денег и мотивации. Я мотивирован. И я мог оплатить старт.

– Скучный ты, Ингольд. Пафоса в тебе слишком много, только он как пудра: дунь, и рассыпется. Хочешь, дуну?

– Не боишься, что тебя в библиотеку больше не пустят? Дунет он…

– Если ты не будешь ябедой, то пустят.

– Мне неприятности не нужны.

– О боже! Боже мой… «Учись презирать неприятности, наслаждаться настоящим, не заботиться о будущем и не жалеть о минувшем»4, – процитировал я Лермонтова и остался этим доволен.

– Че-е-го? – округлил глаза Ингольд и сделался таким смешным, что смех мой яростно вырвался наружу и не собирался залезать обратно.

– Лермонтов это! Неуч!

– Да пошёл ты! – он обошёл меня, скорчившегося в конвульсиях эйфории веселья.

– Так куда, говоришь, ехать?

– Сказал бы я тебе. Да материться не люблю.

– Грубиян! – я подхватил его под руку, не давая сбежать. Как девятиклассница он ломался, может, даже набивал цену. Но, как любит говорить Элоиза, я, Натан, – лучший из лучших просителей и упрямец, коих свет не видывал. А она, знаете ли, слов на ветер никогда не бросает, да и отличается честностью ото всех прочих лицемеров мира богемного и мира другого, простого, где раньше я беспечно жил.

– Мне кажется, что ты застрял в другом времени. Когда было популярно устраивать попойки на даче?

– Когда я ещё не родился.

– Вот именно!

– Разве вы с друзьями не устраиваете посиделки? Ради развлечения, например.

– Устраиваем. Но чаще ходим в кафе, или просто погулять.

– Ну а банальные шашлыки?

– Тоже можно.

– Так что сейчас тебя останавливает?

– Твоя личность. И бесцельность.

– Цель есть – отвлечься. Повод не нужен. Что до личности… Я не набиваюсь в друзья, просто прошу разово составить компанию. Жизнь будет прожита зря, если ни разу не совершить что-то спонтанное. Ну да ладно. Если уж нет, значит, нет, – отпустив его худой локоть, я махнул рукой в прощальном жесте и улыбнулся, заметив печальный, растерянный взгляд.

– Эй! Погоди! Дай хотя бы ребятам напишу.

– Напиши.

– У меня репетиция, зал обыграть надо к выступлению. Можешь пойти со мной, послушаешь заодно. Хотел вроде? А там решим.

– Верное, очень верное решение, уважаемый Ингольд.

– Можно просто Лёд.

– Почему не Голд?

– Слишком очевидно, – и он, наконец-то, улыбнулся.

– Окей, Льдинка. Сердце твоё я растопил! Надеюсь, не зря.

– И откуда ты такой вылез-то. Странный.

– Оттуда, откуда и ты. Все люди вылезают из одного места.

– Пошляк.

– Не хуже, чем ты матершинник.

– Я ни одного слова матерного ещё не сказал.

– Но подумал!

– Это не в счёт.

– Знаешь, милый мой, не обязательно звучать слову, чтобы изменить реальность. Достаточно возникнуть мысли, и вуаля! Мир уже под неё подстраивается. Так что не хочешь засорять пространство – не думай о мусоре, не превращай мысли в говно.

– Кто ты там?

– Художник.

– Больше похож на доморощенного философа, видел, наверное, как они у подъездов по вечерам собираются, на бутылку скидываются, – ответно съязвил Ингольд, чем расположил меня к себе ещё больше. Рядом с ним какое-то время не будет скучно, а, может, даже интересно. Коль скоро мне тосковать в Москве, прикидываясь послушным исцеляющимся, то хотя бы какое-то развлечение придумать.

Я не буду рассказывать вам, как он играл на репетиции, как пробовал зал с удивительно сосредоточенным лицом и таким потусторонним взглядом, что я весь покрывался мурашками, когда пытался что-то в нём прочитать. А не буду потому, что чуть позже Лёд играл нечто невероятное, тронувшее моё сердце гораздо сильнее, чем репетиционные и заготовленные к концерту вещи. Тогда талант его раскрылся передо мной, словно ларец со сказками, и я уже никогда не смогу забыть ни тот вечер, ни то, что было после.