Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 3)
– Зачем?
– Предупреждён, значит, вооружён. И, к тому же, я знаю, что после исцеления ради устойчивой ремиссии, полезно говорить о прожитом.
– Да? Не слышал.
– Это новые, прогрессивные методы. Зарубежные исследования, – я сделал вид, что не смотрю на него, уловив нотки недоверия и холод. – Если ты здесь, то, видимо, имеешь потребность в разговоре?
– Доктор настаивает на обратной социализации. На фоне проблем я абстрагировался от общества и теперь… Испытываю некоторые трудности.
– Немудрено. Хочешь, я расскажу о себе? Может, тогда и тебе станет проще начать? Или могу задавать наводящие вопросы?
– А ты впервые в библиотеке? – Ингольд осторожно сел глубже в диван и с видимым облегчением установил худой локоть на подлокотник, подперев подбородок кулаком.
– Нет. В этой уже не первый. Бывал и в других странах. В Дании, например. Ты ведь знаешь, откуда эти библиотеки взялись?
– Да, наслышан. От доктора. Хорошая ведь идея – помочь людям понять себя и других.
– И не связать их никакими обязательствами. Сошлись – разошлись, – поддакнул я и улыбнулся. Если бы со мной была Элоиза, то разговорила бы паренька моментально, стоило только томно взглянуть на него из-под густых ресниц (ненастоящих, конечно) и, наклонившись вперёд, осторожно прошептать что-то запрещённое, типа «у вас такой морской взгляд…» или «как бы мне хотелось прикоснуться к золоту ваших волос», ну и на худой конец «мальчик мой, если бы ты только знал, через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, перед тобой» и осторожно рассмеяться.
– Наверное, так, да…
– Нет мне покоя, – запел я, разворачиваясь к Ингольду боком, всем своим видом показывая беспечность и высшую степень доверия к миру. – Поделись историей твоего имени… Пожалуйста.
– Если что – оно настоящее. У меня бабушка – немка. Забавно, да? Наши предки вполне могли быть врагами, а мы сидим тут, о депрессии собираемся говорить. Было ли им дело до ментальных болячек?
– Может, и было.
– А уже не спросить, к сожалению. Вообще, Ингольд – это фамилия. Говорят, в Англии тоже есть, а откуда пошла – спорят. Да и какая разница? Если чьё-то последнее имя стало моим первым.
– Ты говоришь сейчас как плохой переводчик.
– Могу по-английски.
– Не надо. Давай на родном.
– Бабка настояла на этом имени, мол, пусть будет память о предках, раз фамилию дать они мне не смогли.
– Какая трогательная чушь! – рассмеялся я легко и беззаботно. Ингольда хотелось задеть, чтобы он прекратил строить из себя серьёзного и побитого жизнью больного.
– Именно что чушь. А мне с ней пришлось жить…
– Надеюсь, депрессия не из-за этого?
– Она из-за всего. Накапливается. Живёшь, с чем-то миришься, с чем-то борешься. И не замечаешь, как отходы от смирения и борьбы проникают внутрь, загаживая сердце и отравляя душу. Как холестерин на стенках сосудов. Каждый день понемногу. А потом вдруг кровь уже не может свободно циркулировать, у тебя начинаются головные боли, кислородное голодание, сбои в сердечном ритме и одышка, ты медленно умираешь, но не понимаешь – от чего. Ведь жизнь идёт как обычно! И в какой-то момент у тебя не остаётся сил встать с постели. Вернее, они вроде бы есть, но тебе уже и вставать не надо, поэтому воля преспокойно засыпает, а ты остаёшься лежать и созерцать потолок. И даже то, что раньше радовало, что расширяло сосуды и создавало видимость желаемой реальности, – уже не помогает, – Ингольд покраснел и в самом конце своей речи судорожно выдохнул, крепко сцепив руки.
– Кем ты был? Учился, работал?
– Учился. Работал. Я музыкант. Гитарист, если быть точным.
– О! Почти коллега, деятель искусства.
– Музыка – это другое.
– Что?
– Творчество.
– И ты не хочешь поставить даже условный знак равенства между искусством и творчеством?
– Нет. Что рождает искусство? Предметы. А музыка?
Я развёл руками, ожидая ответ Ингольда на его же вопрос. Спорить не входило в мои планы, а вот побуждение его к монологу – вполне. С каждой новой фразой в бирюзовых глазах приливной волной показывалось волнение и гордость за причастность к чему-то особенному. Я бы даже сказал – гордыня. Он полностью осознавал свою уникальность и талант.
– Чувства! Вот что!
– Но искусство, любое, изобразительное, к примеру, – тоже призвано рождать чувства. Сподвигать на размышления. Разве не так?
– Ну нет! В этом твоём изобразительном искусстве что первично? Образ! Его можно увидеть, потрогать. А музыку можно ли увидеть?
– Твоя теория интересна, обдумаю её как-нибудь на досуге. Так что же с болезнью? Наше время ограничено, и мне хотелось бы узнать то, зачем я пришёл.
– Я окончил музыкальное училище. Успешно окончил. С красным дипломом. С друзьями небольшую группу сколотили, выступали на разогреве в барах, подыгрывали девчонкам с вокально-джазового и эстрадного факультетов. Хорошая жизнь была, почти как в мечтах. А потом пришлось двигаться дальше. Родители урезали финансирование почти до нуля, денег стало катастрофически не хватать… Я готовился в Консерваторию поступать, взял подработку официантом – музыканты у нас, оказывается, не в почёте, – Ингольд задумался, рассматривая книги за моей спиной. По глазам его, вмиг помутневшим, я видел, что он не до конца честен со мной, хитрит, всё ещё уходя от прямого ответа даже перед собой. – Провалился. Ребята из группы обиделись, когда узнали, что я собирался идти учиться дальше. Это точно значило бы перекос в сторону консерваторской деятельности, меньше выступлений…
– Выгнали?
– Типа того. А один гитарист кому нужен? Без вышки? Да и сам я не очень хотел распыляться на мелочи. Пытался частными уроками заработать, только мало кто из родителей детей своих мне мог доверить – парню двадцати с копейками лет. На второй год экзамены провалил снова, но была возможность пойти на платное. Обратился к родичам… Они повертели пальцем у виска и предложили, если уж и платить, то за что-нибудь более серьёзное. На том мы и разошлись. Я съехал к старому другу, перебивался кое-как кое-чем… Музыку забросил, затосковал… Кто я без гитары? Никто! Ничего больше и не умею. Всю жизнь официантом не проработать, вершин не достигнуть. Да и не достигатор я. Мне музыка нужна, струны перебирать… Ну и как-то так, понемногу… Затянуло болото.
– Странно.
– Что именно?
– Да всё это. Вроде ж ничего страшного? Мог бы пойти отучиться на любую специальность, а потом и на музыку свою заработать.
– Мог бы. Но это же насилие! Если ты не любишь манную кашу, ты же её не ешь?
– Ем. Если больше жрать нечего.
– И не противно?
– Противно.
– А если каждый день так?
– Терпимо. Главное – выжить.
– Я вот не смог. Блевал этой манкой. Проглотил – и тут же в унитаз.
– Тонкая натура…
– Так мать моя говорила. Рыдала над кроватью, где я валялся полутрупом.
– Она права.
– Мне эта правда, Натан, ничем не помогла.
– А что помогло?
– Лечение.
– И диагноз настоящий?
– Такое ощущение, что я на допросе.
– Ты о депрессии рассказываешь, как по книжке. Ничего не хотел, ничего не мог. Смахивает на ложь.
– Если именно так и было, зачем бы мне врать?
– Мало ли.
Ингольд глянул на меня недоверчиво, но ничего отвечать не стал: собственно, выводы свои я уже сделал. Некоторое время мы провели в молчании, как на вершинах одиноких гор. Вокруг ветер, да бегущие по кругу облака, сквозь которые изредка проглядывает солнце. Мне доводилось видеть музыкантов: Ингольд не был похож ни на кого из них. Слишком правильный и принципиальный, лелеющий собственные страдания и пытающийся занять место, для него не предназначенное. Его можно было бы
– А ты себе на уме, да, Ингольд? – подцепил я рыбину его натуры.
– Что?
– На твоём месте я бы тоже разыграл карту депрессии и невроза, может быть, ещё накинул каких-нибудь сопутствующих расстройств и в итоге получил бы своё. А потом для отвода глаз походил бы на терапию и в человеческую библиотеку поднабраться историй на будущее. Неплохой вариант. Понимаю. Музыка, даже если приносит деньги, не даёт тебе главного – внимания, заботы и не снимает ответственность за жизнь.
– Это обвинение в лицемерии и лжи? – Ингольд хмыкнул и с довольным лицом откинулся на спинку диванчика. Демонёнок.