Татьяна Алхимова – Простые элементы (страница 2)
Поступить-то поступил, но учиться не учился. Вольный художник, помните? Педагоги удивлялись, родители не знали, куда бежать и что со мной делать. А я просто забил: ну какой смысл ходить на пары и рисовать стандартные натюрморты, изучать композицию, страдать над светотенью, если я уже всё это знал и мог? Из меня бы там сделали одного из многих, типичного и стандартного художника, который после учёбы подался бы в педагоги или того хуже – взялся ради пропитания клепать фотографические портреты или расписывать стены госучреждений. Нет. Мой путь был другим.
Если рассказывать вам обо всём, что со мной случилось после окончания школы, то выйдет не меньше половины «Войны и мира». Так что изложу основные тезисы: в один из редких дней, когда я всё же появился на учёбе, меня приметила загадочная дама (вы её, конечно, знаете, но называть имя не хотелось бы) и забрала себе. С её помощью и прямой протекцией мне удалось обзавестись полезными знакомствами и познать богемный мир изнутри. Да, тогда я был болен этим словом, сначала потому, что в нём звучал «бог», а после (пришло понимание, что быть подобием бога слишком ответственно, а вовсе не интересно) – из-за погружения в историю.
Моя «меценатка», назовём её, например, Элоизой, не просто вводила меня в общество таких же, как она сама и я, но и многое объясняла (иногда, кстати, по просьбе ректора, эта невероятно эксцентричная женщина сорока лет, проводила лекции по современному искусству, истории и этике). Из накрашенных красной помадой уст французское
О, чего стоили её ночные напевные, полупьяные, вязкие и дымные истории о Монпарнасе – обители художников, поэтов, скульпторов и прочего сброда, не имевшего возможности иногда купить себе кусок хлеба, или об Оганквите в штате Мэн. Она с огнём в глазах вещала о битниках и о стремлении переделать искусство, и о борьбе его за самого себя, за самовыражение. И я, видя перед собой не Элоизу, а ту самую, немного постаревшую, Агату Вилорьевну, внимал каждому слову, сидя подле неё и по-щенячьи уложив голову на колени.
Приучив меня к свободному, практически праздному образу жизни, раскрашенному приступами вдохновения или тотального депрессивного состояния из-за творческого застоя, она продолжала лепить из своего преданного недоучки великого художника. Мои картины продавались за баснословные деньги и украшали дома друзей Элоизы, дома безумно богатые и безвкусные. Это убивало. Я хотел любоваться частичками души художника в галереях, хотел, чтобы обо мне узнал мир. Не такой узкий, как наш. А тот, другой. Но жизнь богемы, как её видела и понимала Элоиза, не могла дать мне желаемого.
Я болел. Постоянно и надрывно. Всё чаще и чаще. Умирал в прокуренной комнате на серых, скомканных простынях. Заливал в себя то ли лекарство, то ли дешёвую выпивку (дорогая не давала нужного эффекта), не получал былого удовольствия от несколько извращённых, но как-то слишком театрально, утех с некогда прекрасной Венерой. Она старела, дурнела, и вместе с ней тускнела моя личная Богемия.
Видя плачевное состояние молодого художника (да-да, так она и объяснила своё решение моим родителям – не очень помню, почему же они встретились), Элоиза взяла билеты на двоих. Мы улетели в Джерси. Оттуда в Аргентину. Провалялись недели две на богом забытом пляже, облазили все окрестные бары и ухнули в пучину старосветских развлечений Европы: красные фонари Амстердама, литры пива под Нюрнбергом, килограммы оливок на Корфу (строго следуя закостенелым и банальным представлениям об этих местах) и бесконечный винный дождь в Париже. О, как я возненавидел путешествия, как бесился оттого, что не увидел настоящей жизни, а словно пробежался по путеводителям или штампованным открыткам.
В общем, всё закончилось в кремовых стенах больницы. Но правильнее бы называть их – домашними.
Не знаю, насколько реально то, что я вам рассказал. Сейчас, когда приходится принимать волшебные таблетки, выписанные врачом, начали появляться воспоминания не только из далёкого детства. Так чем я болен?
Всё тем же: бунтом.
Но лучше таблеток мне помогают люди из библиотеки. Человеческой библиотеки.
– Натан! Вас ждут.
Слышите? Мне пора. Я продолжу своё повествование чуть позже, после того как познакомлюсь с новым библиотечным экземпляром.
Глава 2. Ингольд.
Две недели, как я обитал в Дании, в настоящем Копенгагене, не в книжном, и две недели подряд, по вторникам и четвергам, меня сопровождала эта забавная женщина, Метте. Обычно на ней выношенная серая шерстяная юбка и цветастая трикотажная кофта с претензией на яркость. Она всегда вышагивала передо мной, покачивая внушительными бёдрами, шаги её были беззвучны, поэтому казалось, будто мы оба плыли в зыбком библиотечном мареве. Хотя вовсе не жарко, и не зыбко, а вполне уютно, чисто и пахнет увядшими розами.
В районе шести часов вечера я, следуя правилам, приходил в библиотеку и садился на салатовую банкетку перед окном. Ждал. Расписание «читального зала» строго определено, и опоздания не приветствовались. Слишком шатко происходящее, чтобы им рисковать. Я сидел, смотрел в окно: мимо пробегали люди, очень похожие на Метте, только они не были так добры и внимательны ко мне. Да и сам я их презирал и презираю. Да-да! Как-нибудь потом расскажу почему.
– Вы готовы? – каждый раз я слышал этот вопрос, кивал и… И думал: пусть это будет не монахиня и не старик, которому не с кем поболтать.
В этот раз среди книжных стеллажей на небольшом плотном диванчике серо-коричневого цвета сидел необычного вида парень. Может, моего возраста или помладше. Экземпляр неожиданно любопытный и многообещающий: у меня даже вспотели ладони, пока я рассматривал его издалека.
О! Конечно же, вы спросите, как мы будем разговаривать? Неужели вам неизвестно, что все ненормальные вольные художники владеют датским?
Ладно, шучу. Я вовсе не в Дании, а в России. И Метте зовут Марией, просто Марией, как в том самом древнем сериале, который смотрели все, кажется, даже уличные кошки и собаки. Не судите строго: мне трудновато далось возвращение к родным пенатам и в целительные стены лечебницы. Я сказал возвращение? Забавно.
Так вот, продолжу.
Уперев взгляд в полупрозрачный столик пыльно-серого стекла (здесь много серого, в этой библиотеке), парень почти не моргал. Я сразу обратил внимание на его чудесные пальцы: длинные и узкие, вместе с ладонью напоминающие по форме лист папоротника. Нарисовать их – вышла бы трогательная картина. Но лучше рук были золотистые волосы, подстриженные неаккуратным, рваным каре. Они висели вдоль лица, ловя отблески тускловатой холодной лампы, и согревали бледное лицо таинственным ореолом.
– Натан, – протянул я ему ладонь.
– Ингольд, – отозвался он, пытаясь улыбнуться.
– Какое интересное имя!
– Не менее, чем Натан.
– Я вас оставлю, – вмешалась Метте-Мария, – не забывайте про время.
– Премного благодарен! Вы, как и всегда, невероятно тактичны и вежливы, – я глянул на неё снизу вверх, уже устроившись на втором мини-диванчике, в расслаблении чуть не приняв привычную вальяжную позу хозяина.
– Спасибо. Не забывайте о правилах, – обратилась библиотекарша к Ингольду и покинула наш личный читальный зал.
Начинать разговор впервые, находясь среди книг, будучи «книгой», – сложно. А Ингольд, судя по всему, был новичком. Я не торопил его и бросил рассматривать. В мой первый раз пришлось вникать в суть беседы с самой настоящей монахиней, заодно преодолевая языковой барьер: она говорила на английском с неизвестным мне местным акцентом. История, которую я тогда услышал, достойна быть изложена в романе, непременно в двух частях и с экранизацией. Только вот кто ж её запишет, эту историю? Поэтому у моей Элоизы в спальне висит портрет монахини, поправшей все устои: и жизни обычной, и духовной. Но вы всё равно ничего такого не рассмотрите: чтобы понимать, нужно вникать. Быть мной, думать, как я, или оказаться глубоким и проникновенным ценителем, как Эло.
– Родители назвали меня Натаном потому, что в нашем роду, правда, довольно далеко от современности, были евреи, а они толкуют это имя, как «подаренный Богом». Мать говорит, что вымаливала меня лет десять. Но в эту чушь я не верю. Моли не моли Бога, а он даст тебе то, что считает нужным тогда, когда считает нужным. Ну или не даст вовсе, – я всё же чуть привалился к спинке диванчика и ощутил привычную уверенность. – Мне ближе арамейское толкование. Даритель. Доброта, щедрость…
– Мария сказала, что ты просил «книгу» о преодолении депрессии. У тебя диагноз? – совершенно замечательным, тихим баритоном заговорил Ингольд. О, этот неповторимый, доверительный тон, чуть заискивающий и любопытствующий, совсем не такой, как пятью минутами ранее. Глаза его, отливающие классической бирюзой блондинов, сверкнули и погасли.
– Да, но не такой серьёзный. Собственно, я сейчас в терапии, если так можно сказать. Таблетки принимаю. Но мне хотелось бы узнать об опыте преодоления тёмных состояний.