Татьяна Алхимова – Море в облаках (страница 14)
Почему так мало?
Жан! Ты всё очень хорошо пишешь, про сестру и вашу семейную историю. И я, правда, очень рада, что у неё всё сложилось. Но я не хочу бегать на свидания. Эти школьные мальчишки, они же мои друзья теперь. Купаться в море, учить вместе уроки, ставить спектакли в школе – это одно, а вот всё остальное. Не хочу становиться взрослой. Нет! И вообще, с ними никогда не будет так интересно, как с тобой. Не хочу сказать, что ты как маленький, нет. Я не знаю, как объяснить. Просто ты – другой. С тобой можно и без кафе с кино интересно проводить время.
А с отцом мы поругались. На выходных разбирали чердак, потому что отец задумал сделать там библиотеку. И в одной из коробок я обнаружила мамины платья. Такие красивые! Совсем как мои в детстве, только для взрослой женщины. А папа был так рад, когда я выбросила свои старые платья. Почему? Если мама носила такие же. В общем, я забрала их себе и решила переделать, чтобы можно было носить. Попросила помощи у школьной учительницы, она подсказала, как сделать лучше. Первые два вышли не совсем аккуратными, а вот третье! Это же не платье, а мечта! Оно невероятно красивое, длинное, до середины икры, легкое. Я в него влюбилась сразу, как только примерила. Но папа… Знаешь, как он ругался? Довёл меня до слёз. Хотел собрать и выкинуть всё, что я перешила. Так обидно. Может он и не хочет вспоминать про маму, но это не значит, что я тоже не хочу! У меня ничего от неё не осталось, совсем. Я даже не помню, как она выглядит, как звучит её голос. А он помнит! У него всё это есть, общие воспоминания, жизнь. А у меня только он. И всё. Разве я не имею права сохранить хоть какую-то частичку от мамы, чтобы помнить о том, что она существовала.
Когда я была совсем маленькой, то всегда придумывала разные истории: что мою маму похитил злой дракон, что она русалка и поэтому не может жить с нами, что она ангел, оборотень… Столько всего было. И я не грустила! Я знала и верила, что с ней всё хорошо, что она живёт где-то там, вдали от нас. Но ведь это не правда. И мне не хочется верить в неё. Пусть память о маме живёт в этих платьях. Разве я много прошу? Жан? Ты же понимаешь меня… А папа… Пришлось оставить только одно платье. И мне ужасно обидно. И горько. Не хочу больше с ним разговаривать. Никогда»
Офелия отправила письмо и уже после того, как оно исчезло, испытала жгучий стыд. Она бездумно нажаловалась Жану, совсем как маленькая девочка. Но ей так хотелось оставаться такой же, как и пять лет назад. Чтобы не слышать обидных слов отца, слишком взрослых, слишком правдивых. Они, как нож, резали её податливую душу, заставляя сомневаться в любви отца к ней и к своей умершей жене. Офелия, вспоминая ссору, начинала сомневаться в том, что отец вообще понимает её, что хочет это сделать. Она чувствовала, как отдаляется от него, стремится отстранить. Потому что отец – из другого мира, в котором нет места мечтам, волшебству и тихим вечерам под звездным небом. Он хочет забыть прошлое, вычеркнуть его, ему нравится вспоминать молча, так, чтобы никто не видел. А Офелии нужно было сесть рядом и всплакнуть на его плече, понять, что они чувствуют одно и тоже, что их – двое, они вместе.
«Милая, милая Офелия…
Пожалуй, ты действительно не справляешься с этим летом без меня. А я так старался протянуть тебе руку помощи.
Дашь мне немного времени подумать?
Жан»
Крошечное письмо, больше похожее на записку. Офелия отложила его в сторону. Скоро осень. А осенью Жан не пишет писем, как и зимой. И даже весной. Да и разве письма могут заменить обычный человеческий разговор? Никогда. То, что в письме нужно написать, гораздо проще выразить взглядом или интонацией. Не нужно оголять свои чувства словами, всё и так понятно. По частоте дыхания, по положению рук, по голосу. Ей было отчаянно жаль, что лето заканчивается, и встречи с Жаном ждать ещё целый год.
Глава 5. Последний день лета.
Ожидаемо наступило 31 августа. Самый нелюбимый день лета у школьников. Но Офелия ждала его как никогда. Пусть скорее наступит осень, пусть это пустое лето забудется. Если время так хочет бежать вперед, то пусть бежит. Она сможет смириться с этим.
После обеда позвонил с работы отец и сказал, что останется на ночное дежурство. Офелия тяжело вздохнула и положила трубку. Этот теплый, ароматный августовский день становился мрачнее самого темного зимнего дня. Убрав грязную посуду со стола в раковину, Офелия задумчиво опустилась на стул. Она чувствовала, как ледяная волна обиды, отчаяния и грусти поднималась из глубины души. Почему ничего в жизни не происходило так, как ей хотелось? Почему даже самые крошечные мечты не могли сбыться? Разве многого она просит? Нет. Сохранить свой уютный мирок, позволить ей жить, как и прежде. Неужели нет никаких возможностей оставаться тем, кем ты хочешь быть всегда, всю жизнь? Почему нельзя не надевать маску взрослого серьезного человека, почему нельзя мечтать и проявлять эмоции, нельзя просто тихо жить?
Офелия боялась подступающего учебного года, боялась уезжать в другой город, боялась остаться один на один со своей жизнью и с необходимостью принимать решения, выживать. Она определенно будет скучать по морю, по теплым мощеным улочкам, по Жану.
Жан. Так жаль, что он не смог побывать здесь этим летом. И не пишет больше. Офелии вдруг стало настолько невыносимо сидеть в пустой кухне совершенно одной, что решение пришло в голову моментально. Она всегда поступала так раньше, когда ей становилось слишком одиноко, слишком горько. Быстро вбежав по лестнице на второй этаж, она ворвалась в свою комнату, переоделась в платье, которое перешила из маминого, заплела привычную косичку и сбоку, где всегда выбивалась из прически одна непослушная прядь, закрепила заколку, подаренную Жаном.
Солнце клонилось к горизонту, спеша завершить это лето. Улицы были полны теплым густым воздухом, который через пару часов начнет быстро остывать, напоминая о том, что скоро осень. Офелия быстрым, уверенным шагом торопливо поднималась по Садовой улице вверх. Сотни раз она ходила этим путем, наверняка, пройдет ещё столько же. А за целую жизнь наберутся тысячи раз. Но разве это так важно? Дорога будет такой же, а вот Офелия – разная. Она и сейчас уже не такая, как год назад, и даже не хочет думать, какой будет через пять лет. Слишком далеко и слишком близко то время, когда она перестанет узнавать себя и будет вспоминать себя сегодняшнюю, как незнакомую девочку.
Сады, как и всегда, встретили Офелию приветливо. Персики давно уже собрали, но кое-где ещё висели сочные яркие плоды, заботливо оставленные для птиц и случайных путников. И здесь девочка перестала торопиться. Она шла медленно, рассматривая деревья, пытаясь запомнить ощущение тепла и спокойствия, что дарила ей эта атмосфера. Петляя между стволами, пригибаясь, чтобы пройти под ветвями, она бродила здесь долго, пока не осмелилась отправиться дальше. Она знала, что идет на холм плакать. И стыдилась этого, оттягивала момент торжества слабости. Но тропинки настойчиво вели её вперед.
Когда Офелия вышла на вершину холма, солнце уже почти коснулось горизонта. Она добежала до одинокого дерева и села на траву. Яркие солнечные лучи падали на лицо, заставляя прикрывать глаза. Ещё немного, всего лишь несколько часов – и последнее беззаботное лето можно будет считать историей. Прошлым. И оно никогда больше не повторится. Да вообще ничего не повторяется, как бы человек этого не желал.
Офелия, готовая расплакаться посреди сада, тоже осталась в прошлом. А здесь, под любимым деревом, под пристальным взглядом закатного солнца, ей не хотелось плакать. Она была рада сидеть в тишине, наедине с собой, и не думать ни о чем. Только чувствовать. Как легкий ветер дует в спину, как легко платье обнимает ноги, как тяжелеет заколка в волосах, как время струится сквозь пространство, увлекая за собой всё, что было отдано ему – слова, мысли, встречи… Офелия тяжело вздохнула и закрыла глаза. Сейчас солнце опустится за море, и полумрак окутает всё вокруг.
Совсем рядом, меньше, чем на расстоянии вытянутой руки, она почувствовала легкое движение и шорох травы, словно кто-то опустился на неё. Но глаза открывать не спешила. Ей хотелось, чтобы это был Жан. Но если его там нет, то открыть глаза значит – расстроиться. И тогда, Офелия точно знала, она не сможет побороть горькие чувства.
– Это ты? – прошептала она.
– Ага… – так же тихо ответил кто-то голосом Жана.
И тут Офелия не выдержала. Моментально, против её воли, горькие, соленые слезы поднялись из глубин души и вылились наружу, из-под прикрытых глаз. Она подавила тяжелый вздох и опустила голову. Горячие капли продолжали литься по щекам, собираться под подбородком и падать на платье.
– Ну, зачем ты так? Офелия? – в голосе Жана звучало то самое сочувствие, которого отчаянно не хватало девочке. Он точно знал, что с ней происходит и хотел помочь, всей душой. И, наверное, мог. – Я не буду говорить тебе «не плачь». Потому что тебе нужно другое. Поэтому просто побуду рядом, хорошо?
Офелия кивнула и подобрала ноги поближе, крепко обхватив их руками и положив голову на колени. Она знала, что не сможет заставить себе перестать плакать, пока не выплеснет все обиды, горести и печали, все переживания. Жан помолчал какое-то время, наблюдая за подругой, и легко провел рукой по её волосам. Такой простой, привычный жест и такой важный момент понимания, не-осуждения. И от этого Офелия расплакалась ещё сильнее. Давно, очень давно не случалось в её жизни таких мгновений открытости, простоты и честности. Обычно, когда она грустила, отец или говорил что-то, по его мнению, жизнеутверждающее и ободряющее и оставлял её одну, предполагая, что подростку это нужно, что его пятнадцатилетняя дочь не захочет принимать жесты утешения в виде объятий или чего-то ещё. Он боялся взять её за руку или погладить по голове, потому что знал, что тогда и сам проявит те чувства, которые хотел бы скрыть. И сейчас, когда Жан так легко, без стеснения и предубеждений, гладил плачущую Офелию по голове, ей становилось ещё горше, ещё обиднее. Ведь Жан – чужой человек, он не видел, как она росла, им вместе не пришлось пройти через трудности, но он так тонко чувствовал и понимал её. Почему отец не может так?