TATIANA Osipova – Апрельская пыль (страница 6)

Он сделал паузу, и в зале проплыли призрачные образы: чертежи Припяти, лица ликвидаторов, плачущая женщина – его жена.

«Я не хочу боли. Я хочу порядка. В хаосе Зоны, в хаосе времени. Все эти люди… – он кивнул на висящие в паутине тела, – они страдали. Их разум грызли их же демоны. Я освободил их. Забрал боль, страх, навязчивые циклы. Оставил только тишину. Они счастливы в своём покое. А их энергия… она питает надежду.»

«Надежду?» – мысленно, не желая того, откликнулся Мерлин.

«На новую дверь, Мерлин. Совершенную. Ты был прав тогда – один артефакт, один «якорь» недостаточен. Нужна критическая масса. Энергия десятков сконцентрированных, очищенных сознаний. И… живой проводник. Тот, чья душа уже знакома со вкусом того апреля. Твоя душа. И душа мальчика, который там был. Вы – мои недостающие компоненты.»

Тут Серый выстрелил. Короткая очередь, ударила прямо в голову Дьяка. Пули, замедлившись, как в густом мёде, зависли в сантиметрах от его виска, а затем упали на пол с тихим звоном. По паутине пробежала судорожная волна.

«Не надо, Сергей. Это бесполезно. Я не плоть. Я – идея. И моя идея – спасти её. Не только её. Всех. Исправить первую, главную трещину. Для этого мне нужен не просто портал в прошлое. Мне нужен канал в само мгновение до. А для этого… мне необходимо ваше чистое, незамутнённое страхом воспоминание об этом мгновении. Ваша тоска. Ваша боль. Ваша вина. Отдайте её мне. Добровольно. И я сотру Чернобыль из истории. Вы оба получите то, что хотите: ты, Мерлин, – свою Любу в целом мире. Ты, Сергей, – своё детство, сестру, тот самый двор. Это не смерть. Это искупление».

Иллюзия выбора стала совершенством. Голос Дьяка звучал как голос спасителя. По стенам зала поплыли видения: Люба, смеющаяся без шрама на щеке; десятилетний Серёжа, бегущий по чистому двору с гильзой, болтающейся на шнурке, на шее; зелёный, неотравленный лес.

Искушение было чудовищным. Мерлин почувствовал, как воля вытекает из него, как вода из разбитого сосуда. Рядом Серый опустил автомат, его лицо окаменело, в глазах бушевала война.

– Нет… – с нечеловеческим усилием выдавил Мерлин. – Ты… не порядка хочешь. Ты хочешь контроля. Над всем. Ты заменил одну катастрофу другой. Ты не спасаешь – ты коллекционируешь. Как коллекционировал теории. Ты стал не богом. Ты стал самой совершенной аномалией.

«Печально. Я предлагал мир.»

И «исповедь» кончилась. Мягкость испарилась из голоса Дьяка, остался только холодный, безличный гул энергии. Паутина в зале ожила, зашевелилась. «Опустошённые» на стенах застонали в унисон, и их энергия хлынула в чёрную сферу протопортала. Она ожила, в её глубине замелькали искры.

– ЯКОРЯ! – проревел голос Дьяка уже не в голове, а снаружи. Звук гулукуо разнёсся по залу. – ВЫ – МОИ ЖИВЫЕ ЯКОРЯ!

Из паутины у ног Мерлина и Серого выросли крепкие, стальные усики, обхватывая голени, впиваясь в плоть. Одновременно на них обрушился не шквал образов, а точечный удар. В мозг Мерлина вонзилась игла одной, бесконечно повторяющейся мысли: «ТЫ БРОСИЛ ЕЁ ТОГДА, ТЫ БРОСИШЬ И СЕЙЧАС, ОНА УМРЁТ, ОНА УМРЁТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ». Цикл. Идеальный, выверенный, разъедающий.

Серый кричал, бился в паутине, пытаясь вырваться, его глаза наполнились ужасом: перед ним, прозрачным призраком, стоял он сам, десятилетний, и плакал, разжимая пустые пальцы: «Где гильза? Отдай! Ты всё потерял!»

Дьяк не атаковал. Он встраивал их самые страшные мысли в энергетический контур портала, используя их душевную боль как топливо и координату. Чёрная сфера росла, и в её глубине уже проступали знакомые очертания: покосившийся забор, крыша сарая… апрель 86-го.

Их общий крик – от боли и ярости – слился воедино. Они проигрывали. Силе. Безумию. Собственному прошлому.

Боль от пут и психический удар смешались, раскачивая сознание. И чтобы не сломаться, оно рвануло не вперёд, в иллюзию, а назад – к тому единственному якорю, что становился тяжелее любой боли. К моменту, когда он перестал быть Серёжей и навсегда стал Серым.

ВСПЫШКА. 1996 ГОД. ИЮЛЬ.

Ему уже двадцать. Он стоял на краю того самого поля, у покосившегося сарая. Не того, целого, из детства. От сарая остались лишь несколько обгоревших брёвен да груда шифера. Посёлок Кошаровка опустел давно – тихий, вымерший, заросший бурьяном в человеческий рост. Через десять лет после эвакуации он рискнул вернуться. Нелегально, конечно. Просто посмотреть. Может, найти что-то из прошлой жизни под рухнувшей печкой. У него за плечами уже жил Харьков, техникум, работа слесарем. Он стал взрослым. Но это место тянуло его, как незаживающая рана.

Он пришёл сюда именно в тот день – 12 июля. Безотчётно. Будто кто-то вёл. В кармане лежала дешёвая водка и пачка «Беломора». Он сел на ржавый каркас старой кровати, торчавший из крапивы, и смотрел на место, где раньше стоял дом. Теперь там развалины. Ничего не чувствовал. Только огромную, сосущую пустоту. Ту самую, что образовалась в апреле 86-го и так и не заполнилась.

Он полез в карман за сигаретами. Пальцы нащупали только пачку «Беломора» и холодный флакон водки. Гильза. Он потерял её тогда, в апреле 86-го, и больше никогда не видел. Пустота внутри стала ещё острее. Он нуждался в этом амулете подаренным тем Мишей, который пришёл из странного и пугающего будущего.

И тут воздух зазвенел. Тихо, тонко, как тогда. Серёжа вскочил, огляделся. Ничего. Только ветер качал верхушки бурьяна. Но звук нарастал, исходя как будто из самого центра пустоты в его груди. Он сделал шаг назад, и его пятка провалилась во что-то рыхлое.

Он оглянулся. Там, где только что застыла груда кирпича, теперь мерцала калитка. Та самая. Нездоровая, дрожащая, как мираж. Сквозь её доски проглядывало не поле, а какая-то густая, фиолетовая мгла. «Как тогда», – царапнуло в груди.

Сергей не испугался. В нём что-то щёлкнуло. Детская клятва, данная у этого места: «Найти. Во что бы то ни стало». Это та самая дверь. Его дверь.

Он, не раздумывая, шагнул вперёд и толкнул покосившуюся створку.

Его не вырвало. Его разорвало. Время, которое он украл своим возвращением, потребовало платы. Он не летел – его молотило в стиральной машине из осколков эпох. Мелькали лица из харьковского общежития, голос тёти Нины, плач Любы в сарае, рёв сирен 86-го, а затем – лишь рваные кадры ускоренного распада: как зарастали улицы, как рушились крыши, как в небе появились странные сполохи, а по полям поползли невиданные твари. Десять лет смерти мира промчались у него перед глазами за секунду.

ВСПЫШКА ГАСНЕТ. 2010 ГОД.

Он упал. Не упал – в него врезалась земля. Не земля – что-то холодное, волокнистое и влажное, отдававшее в ладони трупным зудом. Он лежал ничком на острых обломках бетона, уткнувшись лицом в лужу липкой, тёплой жижи, от которой в ноздри била химическая сладость, смешанная с запахом гниющих фруктов. Воздух не ударил в лёгкие – он влился, как сироп, едкий и обжигающий, заставляя содрогнуться каждую альвеолу. Он поднял голову, давясь кашлем, и слюна, стекавшая с губ, была чёрной.

Стояла ночь. Но не та, тёплая, июльская. Над миром висела грязная, пульсирующая багровым тьма, как запёкшаяся рана на небе. Дождь моросил не водой – с неба сочилась маслянистая плёнка, оставляя на коже ощущение сажи и лёгкого, нарастающего жжения. Он был в Кошаровке. Но это была не его Кошаровка. Это был её труп, растерзанный и переваренный Зоной до состояния навязчивого кошмара. Стены остовов домов не просто стояли – они дышали, покрытые пульсирующими прожилками биолюминесцентного мха, мерцавшего тусклым, больным зелёным светом. Знакомое поле искорёжили жутковатые, стекловидные выступы – аномалии, от которых исходил низкий, унисонный гул, входящий в резонанс с костями черепа. Воздух не просто выл – он скрипел, будто гигантские шестерни перемалывали пустоту.

В его горле снова встал тот детский ком. Но из двадцатилетнего мужчины он вырвался не криком, а хриплым, булькающим рёвом, которое тут же растворилось во всепоглощающем гуле. Он не понял, где он. Он понял кожей, нервами, спазмом в животе – он в неправильном, странном и жутком месте. Он провалился в будущее? И это будущее было концом всего, доведённым до абсолюта, до навязчивой, терзающей плоть реальности. Адом.

На Сергее та же клетчатая рубашка и поношенные джинсы, ткань которых теперь пропиталась липкой влагой и тяжело обвисла. Он сжал кулаки, и под ногти впилась острая крошка бетона, смешанная с чем-то мягким и живым. Ярость поднималась не волной, а как кристалл – холодный, острый, методичный. Ярость вора, укравшего у него всё – детство, дом, само время, саму ткань привычного мира.

Первого мутанта он встретил через два часа. Вернее, услышал. Не рычание – слизкий, чавкающий звук, будто мясо отлипало от мокрого асфальта. Это выла не собака. Это существо нечто с кожей, похожей на потрескавшуюся глину, сквозь которую проступали синеватые прожилки, и слишком гибкий позвоночник, ломающийся при каждом шаге под неестественными углами. От него пахло медным купоросом и разложением. Сергей, ещё не Серый, не закричал. Мужская, хозяйская ярость, ярость того, у кого отняли сам воздух, нахлынула, вытеснив страх похолодевшей тяжестью в груди. Он вырвал из забора арматуру, покрытую шершавой ржавчиной и чем-то скользким, и, с тихим стоном, в котором заключалась вся его украденная жизнь, всадил её твари в бок. Кость хрустнула, не как у животного, а как у насекомого, сухо и резко. Тварь не завыла – исторгла из горлового мешка звук, похожий на шипение лопнувшего пузыря с кислотой.