TATIANA Osipova – Апрельская пыль (страница 7)
Он выжил. Потому что в двадцать лет тело – это машина, а ярость – лучшее горючее. Он научился бояться безнадёги позже. За десять лет в этой новой, старой Кошаровке, ставшей частью Зоны, где каждый день вызывал на бой не только с тварями, но и с самой реальностью, пытавшейся вскрыть его разум, как консервную банку. Он не искал сестру. Он искал выход. Дверь обратно в мир, где боль жила с ним простой жизнью, а страх – понятным осколком в груди. Но находил только смертельные аномалии, чьи эффекты впивались в сознание занозами, рождая навязчивые образы и звуки. Всё, что у него теперь – это клятва, данная ребёнком, и пустота на месте гильзы, холод которой он чувствовал на шее кожей, содрогавшейся от каждого неверного звука.
Зона не выжгла из него Сергея, слесаря из Харькова, выжившего после чернобыльской катастрофы. Она методично, день за днём, соскребала его абразивом чуждой физики и пси-воздействия, пока не обнажила голый нерв. Она выковала Серого. Командира. Человека, который ненавидел аномалии не как монстров, а как вора, укравшего у него саму возможность дышать без оглядки. Его холодная ярость выросла в методичную, взрослую настороженность. Это была ярость расчёта, а не истерики. Гильзу, потерянную в детстве, он найдёт гораздо позже – в апреле 2025-го, на этом же месте, уже после того, как Мерлин исчезнет в прошлом. И это замкнёт круг. Но сейчас он этого не знал. Он знал только шершавость ржавой арматуры в руке, кислый вкус страха во рту и всепроникающий гул, который никогда не прекращался.
ВСПЫШКА ОКОНЧАТЕЛЬНО ГАСНЕТ. НАСТОЯЩЕЕ. ЛОГОВО.
Боль в голенях, тупая и разрывающая, вернула его в настоящее с такой силой, что кости задрожали, а в висках застучала кровь. Но в глазах нет слёз. Был абсолютный нуль. Температура, при которой любая эмоция мгновенно кристаллизуется в решение. Он встретился взглядом с Мерлином, и в этом взгляде уже не осталось вопроса из прошлого. Вспыхнул приговор. И инструкция по приведению его в исполнение.
Его рука, движимая этой холодной волей, а не отчаянием, рванулась не к автомату, а к голенищу. К шприцу с «нейрошоком». Не для себя. Для напарника. Чтобы вырвать его из петли, куда Дьяк затягивал. Как и договаривались. Любым способом.
И пока Дьяк, увлечённый процессом вплетения их душ в энергию портала, снизил давление, Серый сделал единственное, что имело смысл после десяти лет в аду. Он перестал бороться с паутиной. Он использовал её напряжение, чтобы сделать рывок. Не к свободе. К Мерлину.
Глава 3
Слом Времени
Рывок был коротким, яростным, против всех законов физики, которые ещё оставались в этом месте. Серый не побежал – его выдернуло из паутины, как пробку, с треском рвущихся шелковидных нитей. Усики на голенях, впившиеся до кости, сопротивлялись доли секунды, прочертив на бетоне кровавые борозды, прежде чем вырваться с мясом. Он не чувствовал этой боли. Вся нервная система мобилизовала силы и перешла на холодный, безошибочный расчёт.
Командир врезался в Мерлина, сбивая того с призрачного кресла. Их тела, сплетённые в падении, ударились о пол, покрытый скользкой биомассой. В глазах Мерлина плясали чёрные круги, его разум парил ещё там, в петле: ОНА УМРЁТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА УМРЁТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА…
– Возвращайся! – прохрипел Серый, его голос прозвучал как скрежет железа по стеклу.
Шприц с «нейрошоком» блеснул в мерцающем свете зала. Не целясь, движением, отточенным в сотнях стычек, Серый вонзил его Мерлину в шею, ниже края шлема. Боль от укола – резкая, электрическая – стала якорем в море психического смрада. Мерлин вздрогнул, его зрачки сузились, фокусируясь. Цикл треснул.
На это ушло три секунды.
Весь зал содрогнулся. Не просто физически – само пространство завизжало, как раненый зверь. Паутина, до этого жившая своим мерным, пульсирующим дыханием, вдруг стала хаотично биться, как сеть, в которую попал кит. Стеной на них обрушился не звук, а чистая, концентрированная обида. Обида вселенского масштаба, смешанная с яростью нарушенного плана.
«ЗАЧЕМ?»
Голос Дьяка врезался в мозг уже не иглой, а кувалдой. Картины в паутине поплыли быстрее, превратившись в месиво из лиц, чисел, взрывов. «Опустошенные» на стенах задёргались в унисон, из их открытых ртов потекли струйки пены, а затем – густая, тёмная субстанция, похожая на нефть. Она стекала по паутине, питая чёрную сферу портала, которая пульсировала теперь аритмично, болезненно.
– Подъём! – скомандовал Серый, уже откатываясь в сторону и нащупывая на поясе гранату. Его голени залиты кровью, но он стоял на ногах твёрдо, как на сваях. – Бьём по питанию! По ним!
Мерлин, откашливаясь, вскинул винтовку. Его руки дрожали от пост-эффектов нейрошока и остатков кошмара, но взгляд прояснился. Он увидел то, чего не замечал раньше: тёмные струйки, текущие от каждого «живого источника» к сфере. Энергетические артерии.
– Понял…
Они выстрелили почти одновременно. Серый – длинной очередью по группе «опустошенных» справа. Пули, попав в тела, не производили привычного хлюпающего звука. Они входили с сухим щелчком, как в гнилое дерево. Тела не падали. Они разваливались, превращаясь в груды серого пепла и рвущихся шёлковых нитей, которые мгновенно чернели и рассыпались в прах. Струйка «нефти» из них прервалась.
Мерлин бил прицельно, короткими очередями, отсекая «артерии». Каждая прерванная связь вызывала судорожный вздрагивание сферы и новый визг пространства. Воздух густел, насыщаясь запахом озона, горелой плоти и того сладковатого мёда, который теперь пах гангреной.
«НЕТ! МОЙ ПОРЯДОК! МОЙ СПАСИТЕЛЬНЫЙ ПОРЯДОК!»
Дьяк парил в центре зала, его гибридное тело корчилось в спазме. Его черты расплывались, теряя последнее подобие человеческого. Теперь он походил на огромный, бьющийся в конвульсиях нервный узел, пронизанный светящимися нитями. Паутина вокруг него натянулась, как струны, и зазвенела на разных частотах.
Звон вошёл в резонанс с костями.
Мерлин скривился от боли в висках, но продолжил стрелять. Серый, выдернув чеку, швырнул гранату Ф-1 в основание сферы. Взрыв грохнул глухо, как в воде, но черная поверхность сферы лишь вздулась пузырем и втянулась обратно, выбросив сноп искр, которые оказались… каплями расплавленного стекла. Одна капля, шипя, впилась Мерлину в плечо, прожгла комбинезон и кожу. Он застонал, кусая губу до крови.
– Не работает! – крикнул он. – Он сам – часть системы!
«ДА. Я – СИСТЕМА. И ВЫ – ВИРУСЫ. ВИРУСЫ БУДУТ ИЗОЛИРОВАНЫ.»
Дьяк перестал бороться с их атакой. Он, казалось, сконцентрировался. И из паутины у пола, из стен, из самого потолка начали вытягиваться фигуры. Не мутанты. Не «опустошенные».
Тени. Плотные, сгустки тьмы, облечённые в едва уловимые формы. Одна – высокая, с плечом, перекошенным неестественным образом, и смутным пятном вместо лица. Другая – маленькая, сгорбленная, с протянутыми, слишком длинными руками. Третья…
Третья была девочкой. В платьице. С двумя косичками.
Серый замер. Не от страха. От узнавания, которое ударило ниже пояса, ледяным колом в глотку.
– Люба… – прошептал он, и его автомат опустился на миллиметр.
Он помнил её такой, когда совсем был мелким. Они вместе шли на остановку, чтобы поехать к бабушке. То самое платье в красный горох и две косички.
Это не галлюцинации. Это концентраты памяти. Сгустки их собственных, самых прожитых, самых выстраданных воспоминаний, вытянутые паутиной из глубин подсознания и облеченные в псевдоплоть из тьмы и статического электричества. Они пахли – пылью после взрыва, детским потом, страхом, малиновым сиропом из прошлого.
Тень-Люба, которой внезапно стало столько, какой Серый видел её в тот роковой день, сделала шаг вперёд. Её нога не ступила на пол – она провалилась в него на несколько сантиметров, оставляя след из мерцающих искр. Она смотрела на Мерлина пустыми глазницами, в которых мерцали отражения апрельского неба 86-го.
«МИША… ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛ?»
Голос точная копия. Той самой, что стонала в сарае. В мозгу Мерлина что-то надломилось. Не болью, а бессилием. Он видел шрам на её щеке – нет, не шрам, а трещину, из которой сочился тусклый свет.
– Это не она, – сипло сказал Серый, но его собственный взгляд приковался к высокой тени с перекошенным плечом. К тени отца. Который ушёл тогда за водой. И не вернулся. – Это ловушка. Мыслительная блевотина.
«СЫНОК… ГДЕ ТВОЯ ГИЛЬЗА? – проскрипела тень отца, и её голос скрипел петлями ржавой двери. – ТЫ ПОТЕРЯЛ. ТЫ ВСЁ ПОТЕРЯЛ».
Серый стиснул зубы так, что заболела челюсть. Он поднял автомат. Прицелился в пустое лицо. Палец на спуске не дрогнул. Но выстрела не последовало. Что-то внутри, глубоко и по-детски, сжалось в комок.
Тени приближались. Медленно, неотвратимо. От них исходил холод, не физический, а экзистенциальный – холод забвения, холод того, что могло бы быть, но не случилось. Они были ходячими воплощениями их вины и тоски.
– Не смотри в глаза! – крикнул Серый, на этот раз себе. – Бей! Бей, чёрт возьми!
Он выстрелил. Очередь прошила тень отца насквозь. Пули вырвали клочья тьмы, но тень лишь дрогнула и продолжила движение. Ранения затягивались мгновенно, как стынет жидкий азот.
Мерлин отступил на шаг, наступив в лужу той самой «нефти». Она прилипла к ботинку с отвратительным чавкающим звуком. Тень-Люба застыла в метре от него.