Тата Шу – Пленники прошлого (страница 6)
Глава 8.
Все случилось с пугающей, административной скоростью. Через две недели в полупустом загсе, под дождливым московским небом, состоялась свадьба. Наташа стояла в простом кремовом платье, купленном наскоро в ближайшем бутике, и выглядела так, будто шла на собственную казнь. Ее глаза были пусты, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она не смотрела ни на жениха, который нервно улыбался, ни на его родителей, которые находились в полнейшем шоке от того , что их сын скоро станет отцом. Не смотрела на и на своих родителей. Она просто плыла по течению, замороженная изнутри.
Ирина Олеговна тихо плакала в течение всей церемонии. Алексей Петрович сохранял каменное спокойствие. Родители Даниила, смущенные и напуганные происходящим, старались делать вид, что все в порядке.
Не было застолья, не было тостов, не было радости. Как только немногочисленные родственники разъехались, Алексей Петрович, не теряя ни минуты, повел Наташу к машине. Даниил робко попытался подойти, но один взгляд тестя остановил его.
– Поехали, – коротко бросил Алексей Петрович дочери.
Они не поехали в какую-то мифическую квартиру молодоженов. Машина мчалась за город. Там их уже ждала сестра Алексея Петровича, властная и суровая женщина, и его пожилая мать.
– Здесь ты будешь жить, заканчивать школу, – объявил отец, занося ее сумки в небольшую, но чистую комнату. – Здесь тебе помогут. С ребенком. И присмотрят за тобой.
Он поставил сумки на пол и, поколебавшись секунду, достал из кармана ее телефон.
– Вот. Телефон. Правила прежние. Никаких контактов с ним. Но теперь ты замужняя женщина. Думай сама.
Он развернулся и ушел. Наташа услышала, как завелся двигатель, и машина тронулась, оставив ее в полной, оглушающей тишине деревенского дома.
Она механически включила телефон. Он вибрировал от десятков уведомлений. Десятки пропущенных вызовов и смс от Стаса. Сообщения менялись от тревожных до отчаянных, от гневных до молящих.
«Таля, где ты? Почему не берешь трубку?»
«Что случилось? Ты в порядке?»
«Наташа, ответь хоть что-нибудь!»
«Я с ума схожу. Если ты меня бросила, просто скажи.»
«Я вернусь раньше. Я все брошу и приеду.»
И самое последнее, отправленное три дня назад, было от нее. С ее же телефона. Всего одна строчка, холодная и безжизненная, как приговор:
«Я не буду тебя ждать. Не пиши больше.»
И под ним – его ответ, пришедший час спустя. Короткий, как удар ножом:
«Ненавижу.»
Наташа уронила телефон. Он мягко стукнулся о половик. Она не плакала. Она просто стояла посреди чужой комнаты, в чужой жизни, с ребенком под сердцем, и смотрела в окно на унылый деревенский пейзаж. Он ненавидел ее. Единственный лучик света в ее темноте, последняя надежда, что он поймет и будет ждать, – погас. Ее отец все продумал до мелочей. Он не просто отнял у нее свободу. Он отнял у нее любовь. И ее собственная рука, вернее, рука ее отца, ею направленная, навсегда похоронила то, что было самым главным в ее жизни. Теперь ей оставалось только существовать.
Если бы не эта чудовищная, сломавшая все на своем пути катастрофа, жизнь Наташи в деревне можно было бы назвать почти идиллической. Тишина, свежий воздух, покой. Но она была подобна красиво обставленной камере, где узник медленно угасал. Она пошла в местную школу. Небольшую, почти домашнюю. Учителя и ученики поглядывали на нее с любопытством, но лишних вопросов не задавали. В современном мире уже никого не удивишь беременной школьницей, хоть это и оставалось событием из ряда вон. Одни считали, что она «гулящая», другие – что несчастная. Шептались, конечно, но открытых издевательств не было. Наташа училась механически, ее голова была занята другим – она слушала не учителя, а тихие толчки внутри себя, которые с каждым днем становились все ощутимее.
Бабушка и тетя, к удивлению Наташи, оказались замечательными. Строгими, да. Тетя зорко следила, чтобы та вовремя ела правильную еду и не таскала тяжести. Бабушка, бывало, ворчала, глядя на ее учебники, что «в наше время о другом думали», но по утрам она приносила ей в комнату парное молоко и гладила по голове, словно чувствуя ее неизбывную тоску. Они заботились не о «опозоренной девчонке», а просто о девушке, которой выпала тяжелая доля.
Единственной живой, бурлящей ниточкой, связывавшей ее с прежней, столичной жизнью, была Лера. Она приезжала на выходных, врываясь в деревенскую тишину, как ураган. Она была в ярости от решений Алексея Петровича и в выражениях не стеснялась.
– Это просто средневековое мракобесие! – шипела она, расхаживая по комнате, пока Наташа сидела у окна. – Продал тебя, как вещь! И этот подонок Котов… Ты с ним вообще не разговаривай, когда он звонит. Слышишь? Ты его в грош не ставь! Влез придурок, заявил всем, что это его ребенок.
Ее энергия и бескомпромиссность хоть ненадолго, но возвращали Наташу к жизни, напоминая, что где-то там существует другая реальность – где можно кричать, злиться и быть свободной.
Мать Наташи приезжала часто, привозила целые сумки: красивые вещи для малыша, дорогие витамины, книги, вкусную еду. В ее визитах была щемящая жалость и нескрываемое чувство вины.
– Держись, доченька, – шептала она, обнимая Наташу, и в ее глазах стояли слезы. – Все устроится. Вот родится малыш… все будет по-другому.
Но Наташа молчала. Она принимала подарки, благодарила, но ее глаза оставались пустыми. Все было как в идеальной, чужой жизни: забота, покой, подготовка к материнству. Не было только одного – ее самой. Ее воли, ее любви, ее будущего. Она была инкубатором, хранителем «единственного шанса», живым памятником собственному разрушенному счастью. И в тишине деревенских ночей, прикладывая руку к животу, где билась новая жизнь, она чувствовала лишь ледяную пустоту и тихую, беззвучную ненависть ко всем, кто сделал ее заложницей этой, внешне такой благополучной, тюрьмы.
Глава 9.
Пока Наташа находилась в своем заточении, отрезанная от мира, Стас на новом месте сходил с ума. Его отчаяние было таким же буйным и необузданным, как он сам. Он не мог понять, что случилось. Одно за другим его сообщения уходили в пустоту. Сначала он злился, потом умолял, потом снова злился, чувствуя себя загнанным в клетку зверем за тысячи километров от нее.
Он не ел, не спал, проводил часы в спортзале, избивая грушу до кровавых ссадин на костяшках, пытаясь физической болью заглушить невыносимую душевную. Его родители смотрели на него с тревогой. Они видели, как он тает на глазах, как огонь в его глазах гаснет, сменяясь мрачной, опасной пустотой.
В конце концов, они не выдержали. Виктор Анатольевич, человек дела, нашел решение. Он договорился со своими старыми друзьями в Москве, чтобы Стас дожил у них последние месяцы учебного года и окончил столичную школу. Это был жест отчаяния, попытка вернуть сына к жизни, дав ему шанс быть ближе к Наташе, узнать правду, какой бы она ни была.
Стас, узнав об этом, испытал первую за долгое время искру надежды. Он уже собирал вещи, строил планы, как ворвется в ее школу, как заставит ее говорить, как вырвет ее из лап любой беды. В его сердце снова зажглась ярость, но теперь ярость была направлена на цель.
И в этот момент, когда он уже почти поверил в спасение, пришло сообщение. С ее номера. После долгого, давящего молчания. «Я не буду тебя ждать. Не пиши больше.»
Словно гиря ударила в солнечное сплетение. Он перечитал строчку раз десять, не веря глазам. Это была она, но это было не она. Холодная, чужая, безжизненная фраза. И он написал ответ: «Ненавижу.»
Два дня он провел в состоянии, близком к помешательству. Он просто ходил по комнате или сидел, уставившись в стену. Все планы рухнули в одночасье. Зачем ехать? Зачем что-то делать? Она сама все сказала.
А потом пришло второе сообщение. С незнакомого номера. Короткое, как выстрел в упор. «Наташа беременна от меня. У нас свадьба. Котов.»
Мир Стаса рухнул. Не просто развалился, а взорвался, разлетелся на миллионы осколков, каждый из которых впивался в самое сердце. Из его тела вырвали живьем душу. Он не кричал. Не рыдал. Он издал странный, сдавленный звук, будто животному перерезали горло, и рухнул на колени. Его сердце, то самое, что так яростно и преданно любило, разлетелось на осколки. Теперь внутри него была только черная, бездонная пустота, заполненная болью, предательством и ненавистью. Ненавистью к ней, к этому Котову, ко всему миру. Любовь, которая должна была длиться всю жизнь, была мертва. Его Талечка, его Наташа, его единственная – оказалась чужой, лживой и жестокой.
Он поднял голову. В его глазах, потухших и пустых, не осталось ничего, кроме ледяного мрака. В тот день умер не просто влюбленный юноша. Родился другой человек – жесткий, безжалостный и не верящий никому. И этот человек дал себе слово: он больше никогда и никому не позволит сделать себе так больно. Он будет сильным. Он будет богатым. Он будет таким, чтобы все, кто предал его, однажды пожалели об этом, глядя ему вслед. Стас встал с колен, на которые его поставила жизнь и сделал первый шаг без нее.
А где-то далеко, в тихой деревенской глуши, его любовь, которую он считал мертвой, дала новую жизнь. Наташа родила сына. Это случилось стремительно и почти безболезненно, словно сама природа пожалела ее. И когда акушерка положила на ее грудь теплый, влажный комочек, Наташа впервые за долгие месяцы почувствовала, что лед вокруг ее сердца дал трещину.