Тата Шу – Пленники прошлого (страница 7)

Мальчик был не похож ни на нее, светловолосую и сероглазую, ни, тем более, на Даниила. Он был удивительным. Его кожа имела смуглый, золотистый оттенок, унаследованный от отца. А когда он наконец открыл глаза, сердце Наташи замерло: у него была гетерохромия. Один глаз был темно-медовым, почти как у Стаса, а второй – на тон светлее, с янтарными вкраплениями. Это было так странно и так прекрасно, что перехватывало дыхание.

Этот маленький комочек, эта живая, теплая частичка того, кого она до сих пор любила, принес в ее жизнь свет. Он был ее тайной, ее сокровищем, ее единственным оправданием всему пережитому кошмару. Она назвала его Матвеем. Никаких фамильных имен. Только его, собственное, сильное имя.

И теперь, сидя в своей комнате под присмотром тети и бабушки, Наташа кормила его грудью. Малыш мирно и жадно сосал, устроившись на ее руке, его крошечные пальцы впивались в ее кожу. Она смотрела на его личико, на эти удивительные, разные глаза, и тихие слезы катились по ее щекам. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы очищения, горькой радости и бесконечной, мучительной нежности.

Он был здесь. Частичка Стаса была с ней. И пока этот малыш был жив, жива была и ее любовь. Теперь ее мир был в этой комнате, в звуке его дыхания, в тепле его тельца. И в этом новом, маленьком мире, полном тревог и неизвестности, она наконец обрела то, ради чего стоит жить.

Глава 10.

Жизнь в новой квартире, которую купил Зорин для семьи дочери постепенно обрела свой собственный, странный ритм, похожий на жизнь по строгому расписанию. Даниил пропадал на учебе, возвращался поздно, отбывая свою повинность за светлое будущее. Их общение свелось к обсуждению быта: оплатить счета, купить продукты. Они были соседями по несчастью, скованными одной цепью.

Но Наташа не сломалась. Внутри нее проснулась та самая воля, которую когда-то пытался воспитать в ней отец. Она поняла, что ее спасение – не в пассивном ожидании, а в движении. Она подала документы и поступила на заочное отделение престижного педагогического института, выбрав факультет иностранных языков. Это было логично и вызывало меньше всего вопросов.

Параллельно с учебой, материнством и этим давящим окружающим миром, она с неистовой жадностью углублялась в изучение английского. Учебники, аудиокниги, фильмы и сериалы без перевода – все стало ее оружием. Английский был не просто предметом. Он был окном в другой мир, побегом из ее реальности. В грамматических правилах и новых словах был порядок, которого так не хватало в ее жизни. Она ловила себя на том, что думает на английском, ведет внутренний диалог, и это давало ей ощущение контроля, собственной территории, куда никто не мог вторгнуться.

Ее главным светом был Матвей. Мальчик рос удивительно смышленым. Его разноцветные глаза смотрели на мир с бездонной мудростью, словно он знал какую-то великую тайну. Ирина Олеговна не чаяла в нем души. Она приезжала почти каждый день, нагруженная игрушками, книжками и дорогой детской одеждой. Она была идеальной бабушкой – нежной, заботливой, растворяющейся во внуке. В ее любви к Матвею была и бесконечная нежность, и попытка загладить вину перед дочерью.

Алексей Петрович тоже навещал, хотя и реже. Он приходил, садился в кресло и мог молча наблюдать за тем, как Матвей ползает по ковру или увлеченно строит башню из кубиков. В его строгом взгляде, когда он смотрел на внука, проскальзывало что-то теплое, почти человеческое. Но это длилось лишь мгновения. Почти сразу же его лицо снова затягивало ледяной маской, а в глазах читалась какая-то сложная, глубокая дума. Было видно, что его что-то гложет изнутри. Возможно, совесть. Возможно, понимание, что этот смуглый, непохожий ни на кого ребенок – живой итог его циничного расчета, его величайшей ошибки, которая смотрела на него двумя разными глазами. Он достиг желаемого: репутация семьи была спасена, дочь пристроена, зять на крючке. Но цена этого успеха оказалась куда страшнее, чем он мог предположить. И он не знал, как теперь жить с этой ценой.

Так и прошло четыре года. Четыре года тихой, никому не нужной семейной жизни в идеальной, стерильной квартире, больше похожей на выставочный образец, чем на дом. Они так и не смогли найти общий язык. Даниил и Наташа существовали параллельно, как два чужих астероида в одной орбите.

Детская, наивная влюбленность Даниила давно выгорела, сменившись холодной неприязнью и чувством западни. Матвей, уже подросший, смышленый мальчик с пронзительными глазами-хамелеонами, не звал его папой. В лучшем случае – «Даня». И Наташа не настаивала. Ей и самой это было не нужно.

Однажды вечером, во время очередного тягостного ужина, за которым царило молчание, в дверь позвонили. На пороге стоял Алексей Петрович. Он вошел, окинул взглядом квартиру, их отрешенные лица, и его собственное, обычно непроницаемое, лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения. Не к ним, а к созданной им самим ситуации.

– Хватит, – его голос прозвучал громоподобно в тишине. – Я больше не могу на это смотреть. Кончайте этот фарс. Разводитесь.

Он повернулся к Даниилу, который побледнел и вжался в стул.

– Ты выполнил свою часть договора. Дал имя, прикрыл позор. Сейчас мы все оформим чисто, и я выполню все, что обещал тебе. Карьера, должность – все будет.

Наташа, сидевшая как статуя, медленно подняла голову. Слово «договор» прозвучало для нее как хлопок дверью в темной комнате.

– Какой… договор? – ее голос был тихим и хриплым от долгого молчания.

Алексей Петрович махнул рукой, стараясь замять вопрос.

– Не твое дело, Наталья. Решаются практические вопросы.

– Нет! – она резко встала, и ее стул с грохотом отъехал назад. – Я имею право знать! Какой договор?! Вы что, торговались мной?

Ее взгляд, полный боли и гнева, перешел с отца на Даниила. И Даниил, под этим взглядом, под тяжелым взором тестя, под грузом четырех лет лжи, не выдержал. Его собственная карьера, его будущее, которое он продал за этот брак, вдруг показались ему ничтожной ценой. Он понимал всю чудовищность своего поступка, и исповедь стала для него единственным возможным искуплением.

– Я… – его голос сорвался. Он не смотрел ни на кого, уставившись в стол. – Я сказал твоему отцу… о вас со Стасом.

В воздухе повисла гробовая тишина. Казалось, время остановилось.

– Что?.. – прошептала Наташа, не веря своим ушам.

– Я пришел к нему и все рассказал, – Даниил говорил быстро, захлебываясь, выплескивая наружу яд, который отравлял его все эти годы. – И тогда он… он предложил мне этот «договор». Жениться на тебе. Признать ребенка. А он сделает мне карьеру. И я… я согласился.

Он наконец поднял на нее глаза, полные отчаяния.

– Это я помог… исчезнуть Стасу из твоей жизни. Это из-за меня он уехал. Это я… – он не смог продолжать.

Наташа стояла неподвижно. Вся ее жизнь, вся боль, все годы одиночества и тоски – все вдруг обрело страшный, чудовищный смысл. Это была не судьба. Не случайность. Это был сговор. Сговор между ее отцом и этим… этим человеком, который сидел перед ней. Она медленно повернулась к отцу. Ее лицо было белым как мел.

– Ты… – это было не слово, а выдох, полный такой ненависти и боли, что даже Алексей Петрович невольно отступил на шаг. – Ты продал меня. Ты уничтожил мою жизнь. Ты отнял у меня все.

Она больше не плакала. Слез не было. Была только пустота, выжженная огнем предательства. И в этой пустоте рождалось одно-единственное, ясное решение. Она повернулась и вышла из комнаты, не глядя ни на кого. Ей нужно было к сыну. К единственному, что осталось от ее настоящей, украденной у нее жизни. И она поклялась себе, что для Матвея она построит другой мир. Мир без договоров, без предательств и без лжи.

Глава 11.

Словно разбуженный громом, Даниил поднялся с места. Он больше не мог выносить тяжести этого взгляда – взгляда Наташи, в котором читалась не просто ненависть, а полное, окончательное уничтожение всего, что он для нее когда-либо значил. Молча, не глядя ни на кого, он прошел в свою комнату, и через пятнадцать минут вышел с собранным чемоданом. Дверь квартиры закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

В гостиной остался сидеть Алексей Петрович. Он не пытался остановить зятя. Он сидел, опустив голову, и впервые за долгие годы его плечи, всегда такие прямые, сгорбились. Он смотрел в одну точку на идеально чистом полу и видел не его, а руины. Руины доверия, руины семьи, руины отношений с дочерью. Он все просчитал, все проконтролировал, но не учел одного – человеческой души. И теперь он понимал, что только что потерял дочь. Окончательно и безвозвратно.

Из комнаты вышла Наташа. Она была бледна, но абсолютно спокойна. Ее глаза, еще недавно полные горя, теперь горели холодным, стальным огнем.

– Убирайся, – сказала она отцу. Ее голос был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. – Сейчас же. Убирайся из моей жизни. У меня больше нет отца.

Алексей Петрович попытался что-то сказать, но встретил такой ледяной, отрезающий взгляд, что слова застряли у него в горле. Он молча встал и вышел, постаревший на десять лет за один вечер.

Ирина Олеговна пыталась быть мостом. Она умоляла, плакала, уговаривала Наташу простить, понять, что отец хотел как лучше. Но Наташа была непреклонна.