Тата Шу – Пленники прошлого (страница 4)

Раздался пронзительный гудок. Они оторвались друг от друга. В его глазах стояла не детская обида, а взрослая, холодная решимость. Он резко повернулся и большими шагами пошел к вагону, не оглядываясь. Смотреть назад – к дурной примете, а он не мог себе позволить никаких неудач. Его путь теперь лежал только вперед, к ней.

Наташа стояла и смотрела, как поезд, сначала медленно, а потом все быстрее, увозил ее любовь в серую даль. Она не плакала, пока он был в поле зрения. Она просто стояла, превратившись в статую горя. И только когда последний вагон скрылся из виду, она закрыла лицо руками, и тихий, безутешный стон вырвался из ее груди. Ее мир стал черно-белым, пустым и беззвучным.

А в кармане ее куртки лежал его подарок – простой, стальной брелок в виде капли. «Как слеза», – сказала тогда она. «Нет, – поправил он. – Как капля нефти. Самое ценное, что у меня есть».

Прошло несколько недель после отъезда Стаса. Наташа жила как во сне, механически отвечая на вопросы родителей, делая уроки и цепляясь за телефон, который изредка оживал его сообщениями из зоны неуверенного приема. Мир потерял краски, еда – вкус. Единственным островком реальности оставалась Лера, которая терпеливо выслушивала ее, подбадривала и заставляла хоть что-то есть.

Именно Лера первая заметила перемены. Сначала она списала все на тоску и стресс. Но однажды на уроке физкультуры, когда они бегали кросс, Наташа внезапно побледнела, схватилась за живот и ее резко стошнило прямо на беговую дорожку.

– Устала, – промямлила Наташа, отворачиваясь. – Голова кружится.

Но Лера не отставала. Она, как рысь, выслеживала признаки: Наташа стала ужасно спать, ее воротило от запаха котлет в столовой, а однажды Лера застала ее в раздевалке, с тоской разглядывающей свой плоский еще, но уже будто бы изменившийся живот в зеркале.

И тут в голове у Леры все щелкнуло. Она затащила Наташу в самый дальний и пыльный угол школьной библиотеки, куда не доносились даже звуки звонков.

– Наташ, – начала она тихо, но твердо, глядя подруге прямо в глаза. – Ты беременна.

Это прозвучало не как вопрос, а как приговор. Наташа замерла, ее глаза стали огромными от ужаса. Потом она вся задрожала, и из нее хлынули слезы, тихие, безнадежные.

– Нет… Не может быть… – захлебываясь, шептала она. – Мы же… мы предохранялись… Он всегда… всегда надевал презерватив…

Лера смотрела на нее с горькой жалостью и материнской суровостью, которой в ее годы быть не должно.

– Наташи, ты вообще что ли? – ее голос был резким, но не злым. Она трясла подругу за плечи, пытаясь достучаться. – Ни одно средство не дает стопроцентной гарантии! Ни-од-но! А презерватив… – Лера горько усмехнулась, – Да вы, наверное, с вашей-то страстью не один порвали в порыве чувств! Или сполз. Или еще что. Бывает!

Слова Леры, как удар обухом, обрушили последние опоры Наташиного мира. Вся ее наивная вера в то, что они все сделали правильно, рассыпалась в прах. Она представляла себе их страсть как нечто прекрасное и очищающее, а оказалось, что она была просто безрассудной и биологически предсказуемой.

Она сжалась в комок, безутешно рыдая. Теперь ее ждала не просто разлука с любимым. Ее ждал настоящий, физический, растущий внутри нее кошмар. Кошмар, о котором нельзя было рассказать никому. Особенно отцу, который так уверенно говорил, что все «забудется как дурной сон». Дурной сон обернулся живой, пульсирующей реальностью у нее под сердцем. И Лера, глядя на сломленную подругу, понимала – самое страшное было еще впереди.

Слова Леры повисли в пыльном воздухе библиотеки, тяжелые и неумолимые. Наташа сидела, сгорбившись, ее плечи все еще вздрагивали от беззвучных рыданий. Казалось, она просто растворится в этом горе. Но Лера не могла позволить этому случиться. Ее собственный страх уступил место жгучему чувству ответственности. Она должна была быть мозгом, пока Наташа была разбитым сердцем. Лера присела на корточки перед подругой, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Она осторожно взяла ее холодные руки в свои.

– Натусь, – начала она тихо, подбирая слова, как сапер мины. – Слушай, есть вариант… – она сделала паузу, глотая воздух. – Может… аборт? Я помогу. У моей тети знакомый врач… Сделают тайно, быстро… Все это останется между нами.

Она произнесла это слово – «аборт» – шепотом, но оно прозвучало как выстрел.

Наташа резко подняла голову. Ее заплаканные глаза, огромные и полные ужаса, вытаращились на Леру. Казалось, она не поверила своим ушам. Слезы внезапно остановились, сменясь леденящим душу осознанием.

– Убить?…– ее голос был хриплым шепотом, полным укора. – Его частичку?… Нет…

Она сказала это с такой простой и безоговорочной необратимостью, что спорить было бессмысленно. В ее взгляде читалось не просто отрицание, а священный ужас перед самой мыслью уничтожить то, что осталось от Стаса, ту самую «частичку», которая была доказательством их безумной любви.

Лера лишь тяжело вздохнула и кивнула. Она почти этого ожидала.

– Я так в принципе и предполагала, – ее голос снова стал практичным, почти жестким. Она встала, отряхивая колени. – Тогда, подруга, тебе остается только одно. Сказать своей матери. Она уж как-нибудь… донесет это до отца.

При одном только упоминании Алексея Петровича по спине Наташи пробежала ледяная дрожь. Она представила его лицо, его стальные глаза, и ей стало физически плохо.

– И, само собой, – продолжала Лера, – сообщить Стасу. Он должен знать.

– Лер, нет! – Наташа вцепилась в руку подруги, как тонущая. – Только не Стасу… Не сейчас. Его там… его все это собьет. Он может все бросить, натворить глупостей… Он и так вернется. А когда вернется… тогда…

Она не договорила, но Лера все поняла. Это была отчаянная, наивная надежда. Надежда, что к его возвращению все как-то само утрясется, что она сможет скрыть беременность, что чудо произойдет. Это была позиция страуса, но Лера понимала, что спорить бесполезно. Наташа цеплялась за эту соломинку, как за единственное спасение.

– Ладно, – Лера выдохнула, ощущая всю тяжесть ложащейся на нее ноши. – Ладно, Наташ. Значит, пока молчим. Но твоей маме… ей надо сказать. Скоро уже и не скроешь.

Наташа молча кивнула, свежая волна слез выступила у нее на глазах. Она была в ловушке. Ловушке собственного тела, собственной любви и страшной тайны, которая с каждым днем становилась все реальнее. И единственным человеком в этой ловушке рядом с ней была ее верная Лера, которая уже начала продумывать, как же они будут выпутываться из этой истории, цена ошибки в которой была непомерно высока.

Глава 6.

Неделя прошла в мучительном ожидании. Наташа не находила себе места. Каждое утро она с надеждой вглядывалась в свое отражение, не исчезли ли признаки, не был ли это страшный сон. Но утренняя тошнота и нарастающая слабость были безжалостно реальны. Лера не отходила от нее ни на шаг, ее бойкие глаза теперь постоянно были полны тревоги.

Больше скрывать было нельзя. И Наташа, собрав остатки сил, решилась. Она дождалась вечера, когда Алексей Петрович задержался на работе. В гостиной, залитой мягким светом торшера, Ирина Олеговна разбирала каталог предстоящего аукциона. Она выглядела такой умиротворенной, погруженной в свой привычный, прекрасный мир искусства, что у Наташи перехватило дыхание.

– Мама… – ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты.

Ирина Олеговна подняла глаза и сразу насторожилась. Она, как никто другой, чувствовала состояние дочери. Она отложила каталог.

– Что случилось, Наташ? Опять плачешь по нему? – спросила она мягко, пододвигаясь.

Наташа молча подошла и опустилась на ковер у ее ног, как в детстве, положив голову на ее колени. Она не могла смотреть ей в глаза.

– Мама… у меня… задержка, – выдохнула она, вжимаясь в складки платья. – И меня все время тошнит.

Она не говорила слово «беременность». Она не могла. Но ее матери не нужны были слова. Воздух вокруг них словно застыл. Наташа почувствовала, как тело Ирины Олеговны резко напряглось. Рука, которая только что перелистывала страницы, замерла в воздухе. Потом та тихо, почти беззвучно ахнула. Ее пальцы медленно, почти с благоговением, коснулись волос дочери, запутались в них. Наташа слышала, как учащенно забилось материнское сердце.

И тут она почувствовала, как по ее вискам и волосам закапало что-то теплое и мокрое. Это были слезы. Тихие, горькие, безудержные.

– Бедная моя девочка… – прошептала Ирина Олеговна, ее голос дрожал и срывался. – Бедная, глупая моя девочка…

Она не спрашивала «как это вышло?» или «почему не предохранялись?». Она просто плакала, гладя голову своей дочери, понимая всю глубину катастрофы, которая на них обрушилась. Она плакала о ее сломанной юности, о разрушенных планах, о страшном гневе, который вот-вот должен был обрушиться на их семью. Она плакала о том, что не уберегла.

Потом, сделав глубокий, прерывистый вдох, она вытерла глаза тыльной стороной ладони. В ее голосе, все еще влажном от слез, появилась стальная нота решимости, та самая, что помогала ей годами балансировать между властным мужем и хрупкой дочерью.

– Я скажу отцу, – тихо, но четко произнесла она. – Подберу время. И скажу.

В этих словах не было одобрения или прощения. Была лишь безграничная, отчаянная материнская любовь и холодный страх перед бурей, которую ей предстояло вызвать своим признанием. И они сидели так вдвоем в тихой гостиной – мать, сжигаемая тревогой, и дочь, прижавшаяся к ней в поисках спасения, пока за окном сгущались московские сумерки, принося с собой неясное, пугающее будущее.