Тата Шу – Пленники прошлого (страница 3)

Глава 4.

Недели текли, а видимых последствий не было. Даниил Котов с тревогой вглядывался в Наташу, ожидая увидеть следы ссор, слезы, разочарование. Но ничего этого не происходило. Она сияла еще ярче. Алексей Петрович, изредка встречая его в школе, кивал с той же вежливой, ничего не значащей холодностью. Казалось, его слова утонули в безразличии. Это была лишь видимость.

Маховик, запущенный его доносом, уже вращался, неслышно и неотвратимо. Легкое, почти невесомое давление было оказано в нужном кабинете, одно упоминание фамилии «Зорин» сделало свое дело. В геологическом управлении, где работал Виктор Руденко, внезапно нашлось срочное и исключительно важное назначение на новое, перспективное, но дико удаленное месторождение в Восточной Сибири. Ему предлагали возглавить все работы. Это был карьерный рост, но… снова в глушь, снова в суровые условия, из которых семья только что с таким трудом вырвалась.

– Не понимаю, – с тоской говорила Светлана, мать Стаса, собирая на кухне очередную коробку. – Обещали, что в Москве останемся. Обещали! Опять эти общежития, эти северные морозы… Виктор, ты же заслужил покой!

Виктор Руденко, суровый геолог с обветренным лицом, молча курил у окна. Он чувствовал подвох, но не видел нитей. Приказ есть приказ. В его мире не было места сомнениям – только порода, которую нужно бурить.

– Света, работа есть работа. Собирайся. Уезжаем через месяц.

А для Стаса и Наташи этот месяц стал сгустком времени, горьким и сладким одновременно. Новость о скором отъезде обрушилась на них как обвал. Но, как это часто бывает, попытка их разлучить – в данном случае, неузнанная тень вмешательства Даниила – лишь сильнее прижала их друг к другу. Они цеплялись за каждую секунду, их чувства, и без того страстные, достигли накала отчаяния.

Они перестали скрываться. Стас провожал ее не до подъезда, а до самой двери квартиры, и они могли стоять в объятиях час, не замечая ничего. Он стал молчаливее, мрачнее, а в его глазах поселилась та самая «сибирская» тоска, которую он привез с собой и которую, казалось, навсегда оставил в московской школе.

Их первая ночь случилась за неделю до его отъезда. Не было романтичного ужина или особой подготовки. Была лишь жгучая, невыносимая необходимость быть вместе, прикоснуться, чтобы запомнить навсегда. Она сказала родителям, что ночует у Леры. Он взял ключ от пустой квартиры друзей, уехавших на дачу.

Комната была темной, застеленной простынями с запахом чужих жизней. Они не включали свет, их освещали только отблески фонарей с улицы. Не было неловкости, только торжественная, трепетная серьезность.

– Ты не передумаешь, Таля? – его голос в темноте был глухим. – Последний шанс.

– Нет, – прошептала она, касаясь его щеки. – Я хочу это запомнить. Часть тебя, которая останется со мной.

Он был бесконечно нежен, сдерживая свою природную грубость, будто боясь разбить хрустальную вазу. А она, вся дрожа, отдавалась ему, чувствуя, как боль от скорой разлуки и наслаждение от близости сплетаются в одно целое. В ту ночь не было юноши и девушки – были двое взрослых людей, давших друг другу обет перед лицом неизбежной разлуки.

Под утро, когда за окном посветлело, они лежали в объятиях друг друга, прислушиваясь к биению сердец. Стас приподнялся на локоть, его лицо в полумраке было суровым и прекрасным.

– Я вернусь за тобой, – сказал он, и это не звучало как обещание влюбленного мальчика. Это был план. Контракт. – Ты только моя. Всегда. Жди меня.

– Я буду ждать, – ее голос был тих, но тверд. Слезы текли по ее вискам и впитывались в подушку, но это были не слезы слабости. Это была клятва. – Я буду писать тебе каждый день. Я никого, Стас, кроме тебя любить не буду. Только тебя. Навсегда.

Они заснули в объятиях, а проснувшись, снова стали целоваться, словно пытаясь вдохнуть друг в друга душу на годы разлуки. Свой поступок Даниил считал поражением, но на самом деле он выковал их связь в сталь. Он разлучил их тела, но навсегда соединил души. Они дали друг другу слово. И для таких, как Стас Руденко, данное слово было важнее любых расстояний и обстоятельств. Их война за свое будущее только начиналась.

Последние дни перед отъездом сжались в один сплошной, пульсирующий момент. Школа, уроки, родители – все это отступило на второй план, стало фоном, назойливым шумом, мешающим их последним свиданиям. Они встречались тайком, прогуливая занятия, находя приют в той самой пустой квартире, которая стала свидетелем их первой ночи.

Теперь в их встречах не было той первоначальной, трепетной нежности. Осталась только голая, необузданная страсть, обостренная до предела висящим над ними дамокловым мечом разлуки. Это была не просто близость, а отчаянная попытка впитать в себя друг друга с кожей, с дыханием, с потом, чтобы хватило запаса на долгие месяцы одиночества.

Он заходил в комнату, дверь с грохотом захлопывалась, и он уже прижимал ее к стене, его рот на ее губах, его руки срывали с нее куртку, свитер. В его движениях была ярость – не против нее, а против судьбы, которая снова увозит его прочь. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, теперь тряслись, когда он торопливо, почти срывая упаковку, натягивал презерватив. Это была не неуверенность, а нетерпение, смешанное с агонией.

– Таля… – его голос срывался на низкий, хриплый рык, когда он набрасывался на нее.

И она отдавалась ему без остатка. Вся ее природная стеснительность, воспитанная матерью хрупкость – все было сожжено в этом огне. Она не просто позволяла, она отвечала ему с той же дикой силой, впиваясь ногтями в его напряженную спину, прикусывая его губу в поцелуе, чтобы заглушить собственные рыдания. В ее глазах, темных от расширенных зрачков, читалась не покорность, а тот же вызов судьбе. Их тела сливались в яростном танце, где не было места стыду или неловкости. Было только животное отчаяние и всепоглощающая жажда. Он говорил ей на ухо обрывки фраз, то нежные, то грязные, а она лишь глубже впивалась пальцами в его волосы, беззвучно кивая, соглашаясь на все. В эти мгновения не существовало ни прошлого, ни будущего. Не было Москвы, не было Сибири. Был только жар их тел, прерывистое дыхание и влажная прохлада простыней.

Затихая на несколько минут в изнеможении, они тут же снова тянулись друг к другу, как будто боялись, что если потеряют физический контакт даже на секунду, связь порвется и он исчезнет.

Потом, лежа в тишине, он гладил ее мокрые от слез и пота волосы и шептал:

– Я тебя найду. Всегда буду находить.

И она верила. Потому что в этой необузданной, на грани боли страсти, было больше правды и обещаний, чем в любых клятвах, произнесенных при свете дня. Они оставляли на теле друг друга синяки и царапины – не как следы жестокости, а как тайные знаки, метки, которые будут напоминать им об этих последних днях отчаянного, всепоглощающего счастья перед долгой и холодной разлукой.

Глава 5.

Лера, несмотря на все свои опасения, оставалась верной подругой. Она видела, как Наташа таяла на глазах, как ее глаза сияли лихорадочным блеском, а по утрам она засыпала на ходу. Она понимала, что происходит. Понимала, что ее подруга с головой бросилась в омут этой безумной, опасной любви, и теперь ее уже не остановить. И вместо упреков и «я же предупреждала», Лера молча встала на ее сторону. Она стала надежным тылом, живым алиби. Ее телефон разрывался от звонков встревоженной Ирины Олеговны: «Лерочка, а Наташа у тебя?», на что Лера бойко и уверенно отвечала: «Да, Ирина Олеговна, мы тут проект по литературе доделываем, она скоро вернется!» Она прикрывала их прогулы, подсказывала Наташе темы для уроков и смотрела на все это с тяжелым чувством на сердце, словно наблюдая за красивым, но обреченным кораблекрушением.

И вот этот день настал. Хмурое, бессолнечное утро на вокзале. Воздух пах соляркой, пылью и тоской. Наташа стояла, затерявшаяся в толпе, и смотрела, как семья Руденко грузит последние вещи в вагон. Сердце у нее колотилось так, словно хотело выпрыгнуть и уехать с ним.

Его родители, Виктор и Светлана, все понимали. Виктор, суровый геолог, один раз коротко встретился с Наташиным взглядом и кивнул – жесткий, мужской кивок, в котором было и уважение, и капля сожаления. Светлана, с красными от слез глазами, сжала Наташину руку в последний момент:

– Береги себя, девочка. Пиши ему.

Они намеренно отошли, оставив их вдвоем на перроне, давая им возможность проститься. Это была дань их чувству, молчаливое признание, что это – не детская влюбленность.

Они стояли друг перед другом, и вся недавняя яростная страсть куда-то ушла, осталась только щемящая, физическая боль в груди. Стас был бледен, сжатые кулаки вздрагивали. Он смотрел на нее так, словно пытался сфотографировать ее образ на внутреннюю пленку.

– Таля, – его голос сорвался, и он с силой притянул ее к себе, спрятав лицо в ее волосах.

Она не могла говорить. Только вцеплялась в его куртку, вдыхая его запах, который должен был теперь хранить в памяти. Все ее тело дрожало от сдерживаемых рыданий.

– Жди меня, – прошептал он ей в ухо, и слова были обжигающими. – Не сдавайся. Что бы ни случилось. Ты моя. Я вернусь.

– Я буду ждать, – выдохнула она, и это было похоже на клятву. – Люби только меня.