Тата Шу – Не в ту дверь (страница 3)

Римма Андреевна кивнула, насколько могла.

Он отпустил. Она сползла по стене, закашлялась, поправила воротник, подхватила сумку. Ни слова не сказала. Только посмотрела на Ларису — долгим, полным ненависти взглядом — и вышла.

Дверь за ней закрылась.

В квартире стояла абсолютная тишина. Слышно было, как в соседней комнате Анюта кряхтит во сне — требовательно, по-младенчески, будто требует, чтобы мир немедленно вернулся в порядок.

Этот звук вывел всех из оцепенения.

Лариса всхлипнула, прижала руку ко рту и ушла на кухню. Алиса выглянула из спальни, бледная, с расширенными глазами, и закрыла дверь. Ваня стоял в коридоре и смотрел на отца, который медленно, будто неся на плечах весь мир, прошёл на кухню, сел на стул и прислонился головой к стене.

Глаза у него были закрыты.

Ваня впервые видел отца таким. Не сильным. Не властным. Не жестоким. Просто уставшим. Просто человеком, который только что разрубил одну жизнь, чтобы защитить другую.

- Пап, — тихо сказал Ваня.

- Иди, Вань, — не открывая глаз, ответил Василий. — Иди. Всё нормально. Просто… побудь с дочкой. Ладно?

Ваня кивнул, хотя отец не видел. Повернулся и пошёл в спальню, где плакала Аня. А может, не Аня. Может, это плакал кто-то другой внутри него — тот самый маленький Ванька, который когда-то лежал под одеялом и учился ненавидеть правильно.

Глава 4.

В тот вечер Василий Романович ушёл молча.

Он долго сидел на кухне, привалившись головой к стене. Потом встал, зашёл в спальню к Анюте — осторожно, на цыпочках, будто боялся разбудить. Наклонился над кроваткой. Погладил внучку по щёчке — мягко, кончиками пальцев.

- Спи, маленькая, — сказал он едва слышно. — Спи. Дедушка всё решит.

И вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Ваня стоял у окна и смотрел, как отец садится в машину, закуривает и долго сидит с погашенными фарами. Потом мотор ожил, и чёрный джип растаял в темноте.

После того вечера что-то изменилось. Василий по-прежнему приезжал навещать внучку — с игрушками, с памперсами, с конвертами для Ларисы на хозяйство. Но теперь он не задерживался. Перекидывался с Ваней парой слов: «Как учёба?», «Как Анюта?», «Мать не болеет?» — и уезжал. Не пил чай на кухне.

Лариса провожала его взглядом из окна. Ваня видел это, но молчал.

Иван ловил себя на мысли, что смотрит на родителей – на отца, который так и не ушёл от Риммы, на мать, которая так и осталась «другой женщиной», – и видит своё будущее. Та же пустота под красивой обёрткой. Те же ритуалы вместо чувств. «Хоть бы не повторить» – подумал он. И тут же усмехнулся – поздно. Уже повторил.

Как ни странно, Алиса после той сцены тоже что-то для себя поняла. Они научились быть мужем и женой без любви. Но без той холодности, что была в первые месяцы. В их отношениях появилась какая-то бытовая теплота – не любовь, но хотя бы перемирие.

А зима выдалась лютой.

В ударили такие морозы, что птицы падали на лету. Ваня тогда уже почти не думал о деде — о том самом «графе» Разумовском, который орал по ночам про фамилию и бил мать. Бабушка рассказывала, что дед пил молча. А потом деда не стало.

Его нашли утром возле гаражей. Пьяный, замёрзший, с синим лицом и открытыми глазами, которые смотрели куда-то в небо, будто он наконец увидел того самого графа, которым себя воображал. Лариса плакала — не от любви, от жалости. К нему. К себе. К той жизни, которая могла быть другой.

Скороходов узнал. Приехал, посмотрел на Ларису, на Ваню — и решил проблему одним махом. Так, как умел только он.

- Хватит вам по углам ютиться, — сказал он, не спрашивая ничьего согласия. — Организую похороны. И переезжаете.

Похороны «графа» Разумовского вышли скромными, но приличными — гроб, венки, поминки на десять человек. Василий заплатил за всё, даже за памятник, на котором было выбито: «Разумовский Николай Анатольевич. Скорбим». Без «графа». Без лжи.

А через месяц он купил дом.

Двухэтажный, кирпичный, с большими окнами и участком, где весной должна была зазеленеть трава. Внутри — просторная кухня, гостиная с камином, шесть спален, кабинет. Скороходов перевёз туда всех: овдовевшую бабушку Галю, мать Вани, самого Ваню с Алисой и маленькой Анюткой.

И заехал туда сам.

У всех была своя комната. Даже у бабушки Гали — той самой, которая когда-то молчала, когда муж вваливался пьяным, а теперь жила тихо, словно боялась занимать лишнее место. Лариса определила её в комнату на первом этаже, рядом с кухней, чтобы далеко не ходила.

Скороходов не нарушал границ. У него была своя спальня на втором этаже, отдельная. Но Ваня замечал, как отец смотрит на мать. Не так, как смотрят на старую знакомую. Не так, как на мать своего сына. А с явным мужским интересом — долгим, изучающим, иногда даже жадным.

Скороходов думал, что никто не видит.

Ваня видел. И молчал.

Так они и жили в этом двухэтажном комфортабельном «общежитии», где у каждого был свой угол, но общая судьба. Родители Алисы — интеллигентные, тихие люди, — приезжали навещать внучку. Привозили книжки, развивающие игры, домашнее печенье. Сидели с Анюткой, гуляли во дворе. Но как только чёрный джип Скороходова въезжал в ворота, они старались интеллигентно исчезнуть.

- Нам пора, — говорил отец Алисы, поднимаясь с места так быстро, будто за ним гнались. — У нас ещё дела.

Василий Романович кивал сухо, не приглашая остаться. Алиса провожала родителей до калитки, и Ваня видел, как она сжимает зубы. Ей было стыдно. И обидно. Но она молчала.

Вечерами странная семья собиралась за ужином на первом этаже. Это был ритуал, который никто не обсуждал, но все соблюдали. В семь часов — за стол. Лариса готовила, Алиса накрывала, бабушка Галя раскладывала приборы — медленно, с дрожащими руками. Ваня садился во главе стола по правую руку от отца, хотя главным всё равно оставался Василий.

Анютка сидела в своём высоком стульчике с подносом, в окружении плюшевых игрушек, которых дед привозил каждый раз новыми.

Именно за ужином Ваня и видел главное.

Его железобетонный отец — тот самый, который мог одним словом уничтожить человека, который держал в страхе полгорода, который схватил жену за горло и прижал к стене — брал маленькую ложечку, зачерпывал суп или кашу и кормил Анютку.

Осторожно. Терпеливо. Дуя на каждую ложку.

- Открой ротик, маленькая, — говорил он голосом, которого Ваня не слышал никогда. — Для дедушки. Вот так. Умница.

Анютка хлопала ресницами, открывала рот и смотрела на деда с таким обожанием, какое не дарила никому.

После ужина Василий Романович обязательно играл с внучкой. Они строили башни из кубиков, смотрели мультики или просто сидели на ковре, и дед рассказывал ей сказки — страшноватые, с крутыми поворотами, но всегда с хорошим концом.

- А почему волка убили? — спрашивала Анюта.

- Потому что волк, маленькая, не знал, кого нельзя трогать, — отвечал Скороходов. — А бабка с дедом знали. И охотники знали. Всегда надо знать, кто в доме хозяин.

Ваня смотрел на это и думал о том, как странно устроена жизнь. Он никогда не видел отца таким. Мягким. Терпеливым. Почти счастливым.

Лариса смотрела на этого мужчину и прекрасно понимала. На его долю выпали непростые времена. Он выжил в лихие годы, когда люди гибли за простое слово, когда друзья становились врагами, когда каждый день мог оказаться последним. Он не умел по-другому. Делал всё жёстко. Потому что другой язык мир не понимал. Но впервые в жизни он делал правильно.

Он любил по-своему сына — требовательно, без нежностей. И обожал внучку — безоговорочно, полностью, всей своей прожжённой душой.

Ваня с Алисой тем временем примирились со своей судьбой. Это было похоже на деловой договор: общий быт, общая дочь, общие ужины. Алиса перестала ждать, что Ваня полюбит её. Ваня перестал злиться, что не любит. Они спали в одной кровати, занимались сексом и не мучили друг друга разговорами о чувствах. Их брак выглядел даже образцовым.

Со временем Лариса переселилась в спальню Василия. Это случилось незаметно — сначала он оставался у неё после вечернего чая, потом она провожала его до комнаты, потом перестала возвращаться. Ваня узнал об этом, когда однажды утром вышел на кухню и увидел отца в халате, который наливал себе кофе.

- Доброе утро, — сказал Василий спокойно, будто так и было всегда.

Ваня кивнул. Плевать. Ему уже давно было плевать на то, как живут взрослые. Главное, чтобы его Анютка была сыта и спокойна.

А Лариса... Лариса расцвела. Ваня не узнавал мать — она улыбалась, смеялась, даже иногда шутила. Бабушка Галя сначала косилась, качала головой, но потом привыкла. Она слишком хорошо знала, что такое жить с пьяным деспотом, чтобы осуждать дочь, которая наконец обрела покой.

Скороходов доказал: пусть он с крутым нравом, со своими закидонами, со своими методами, которые другим могли показаться зверскими, но своей семье он не враг.

Так прошло шесть лет.

Иван уже работал в банке отца. Василий брал его с собой на переговоры, учил чувствовать людей, видеть фальшь, слышать ложь. Поначалу Ваня ошибался, терял деньги, злился. Отец терпел — редко, но терпел. А потом всё пошло.

- У тебя нюх, — сказал ему однажды Василий. — Ты чувствуешь, где бабло нечистое. Не знаю, откуда это в тебе — не от меня точно. Но пользуйся.

Анютка пошла в школу. Первый класс, белые банты, огромный ранец с единорогом и слёзы, потому что «я остаюсь с чужими тётями».