Тата Шу – Не в ту дверь (страница 2)

Ваня молчал минуту. Потом выпалил то, что вертелось на языке:

- Не люблю я тебя, Алиса. Извини. Давай ты... ну... аборт сделаешь?

Она посмотрела на него так, что Ваня на секунду увидел в её глазах свою мать. Такую же уставшую, такую же преданную, такую же готовую прощать. Но Алиса не была Ларисой. Она просто кивнула, сказала «понятно» и ушла.

Ваня промучился три дня. Не спал, не ел, ходил как варёный. А на четвёртый день Василий Скороходов каким-то своим чутьём — или через своих людей — всё узнал.

Отец зашёл к сыну в комнату. Закрыл дверь.

- Садись, — сказал он.

Ваня сел. Сердце колотилось где-то в горле.

- Алиса Иванова, — спокойно начал Василий. — Восемнадцать лет. Из приличной семьи. Учится с тобой на одном курсе. Беременна от тебя.

- Пап, я...

- Я не закончил. — Отец поднял глаза. — Ты ей сказал про аборт. Сказал, что не любишь.

Ваня побледнел.

- Откуда...

- Не важно. — Василий встал. Подошёл вплотную. И — раз! — отвесил сыну крепкую оплеуху по шее. Не со всей силы, но так, что у Вани искры из глаз посыпались.

- Не умеешь правильно в бабу плевать — женись! — сказал Скороходов, и голос его вдруг стал очень тихим и очень страшным. — Я тебя для чего растил? Для того, чтобы ты такой же гнилой вырос, как... — Он замолчал, сжал челюсти. — Короче. Женишься.

- Пап, но я же не люблю её! — попробовал возразить Ваня, потирая шею.

- А кто тебя спрашивает?! — рявкнул Василий. — Не бывать тому, что моего внука выскребут! Слышишь меня?! Не бывать!

Ваня открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но увидел глаза отца. В них было не бешенство. В них был страх. Самый настоящий, животный страх.

- Понял, — тихо сказал Ваня.

- Молодец, — так же тихо ответил отец. — Свадьбу через месяц. С отцом Алисы я договорюсь.

Он положил руку на плечо сына. Сжал крепко.

- Ты ещё спасибо мне скажешь. Лет через двадцать. Когда посмотришь на своего пацана и поймёшь: ты сделал всё правильно. А любовь... — Василий усмехнулся, и усмешка получилась горькой. — Любовь, Ваня, это когда есть кого кормить и за кого умирать. Остальное — от лукавого.

Он вышел, оставив Ваню одного.

А Ваня сидел, смотрел в стену и впервые в жизни не знал, что ему делать. Потому что отец был прав. Как всегда, чёрт бы его побрал.

Но внутри уже закипало другое — глухое, злое, мальчишеское. «Ладно, — подумал Ваня. — Женюсь. Но Алиса будет знать, что я её не люблю. И она будет знать, кто в доме хозяин».

В восемнадцать лет Иван Разумовский ещё не понимал, что такие решения ломают судьбы. Не чужие — свои.

Глава 3.

Свадьба была пышной. Лучший ресторан в городе, белые скатерти, хрусталь, оркестр, который играл попеременно то марш Мендельсона, то блатные песни — по заказу Скороходова. Гостей было человек сто — свои бизнесмены, нужные люди, пара чиновников из мэрии, родственники с обеих сторон, которых Ваня видел впервые.

Лариса сидела в скромном, но дорогом платье, которое выбрал для неё Василий. Она улыбалась, но Ваня видел — мать напряжена. Слишком много чужих, слишком много власти, слишком много всего, к чему она не привыкла за жизнь в квартире с пьяным отцом.

Алиса была красива. Белое платье, фата, причёска за кучу денег — всё как у людей. Она улыбалась фотографам, кивала гостям, принимала подарки с королевским достоинством. И только когда никто не смотрел, её глаза становились пустыми.

Ваня стоял рядом в чёрном костюме, начищенных туфлях, с галстуком, который душил его сильнее, чем когда-либо душил дед. Он смотрел на Алису и не чувствовал ничего. Ни радости, ни злости, ни даже привычного уже раздражения. Просто пустоту.

Они были как две декорации на собственной свадьбе. Красивые, правильные, живые — только если на них смотреть издалека. Вблизи становилось ясно: эти двое чужие. И оба это понимают.

Василий Романович Скороходов произносил тост. Встал, поднял рюмку, и зал замолчал — не из вежливости, а из привычки бояться человека, который держит в руках столько, сколько они не держали и не будут.

- Я скажу коротко, — голос отца был властным, чеканным, не терпящим возражений. — Сын, ты теперь мужик. Не по годам — по положению. У тебя жена, скоро будет ребёнок. Это не игрушки. — Он перевёл взгляд на Алису. — Алиса, ты теперь в нашей семье. У нас не принято бросать своих. Надеюсь, ты это запомнишь.

Алиса кивнула. Без улыбки. Ваня видел, как дёрнулся её подбородок.

- И главное, — продолжил Василий, обводя зал глазами, — жить будете с твоей, Ваня, матерью. Вам учиться надо. Лариса поможет, когда ребёнок родится. Квартира у вас трёхкомнатная, просторная — пока места хватит.

Лариса опустила глаза. Ваня знал: мать не спрашивали, хочет ли она жить под одной крышей с невесткой, которую сын не любит, и с сыном, который стал чужим за последние месяцы. Просто поставили перед фактом.

Тост выпили. Гости зааплодировали. Оркестр заиграл что-то бодрое. А Ваня вдруг подумал: «Интересно, а если бы я сказал отцу «нет»? Что бы он сделал?»

Ответ пришёл сразу. Он бы просто не услышал.

Первое время жили как чужие люди в коммунальной квартире. Ваня с Алисой спали в одной комнате, но между ними всегда было расстояние — даже в постели. Лариса готовила, стирала, старалась не лезть, но иногда не выдерживала и пыталась сгладить углы. Получалось плохо. Алиса вежливо, но холодно благодарила и уходила в свою сторону. Ваня вообще перестал разговаривать с матерью — не из злости, просто нечего было сказать.

Но у Вани были свои «мужские» хотелки. Отец не зря заставлял его заниматься спортом — гормоны никуда не делись. И он справлял их дома. С Алисой. Без нежности, без предисловий. Она не отказывала — то ли боялась, то ли считала, что так надо. Никто из них не получал душевного удовольствия. Это было похоже на обязательную процедуру: без света, молча. Лишь бы сбросить физическое напряжение.

Алиса терпела. Ваня делал дело. Лариса делала вид, что не слышит.

Вскоре родилась девочка. Назвали Аней — имя выбрал Василий. Он приехал в роддом на второй день, лично договорился с главврачом о лучшей палате и привёз конверт с деньгами, который положил Алисе под подушку.

- Ты молодец, — сказал он невестке коротко. — Дочка — это хорошо. Девочки умнее мальчиков растут.

Алиса тогда впервые улыбнулась ему искренне.

С появлением Ани всё изменилось. Вернее, изменилось в доме всё, кроме отношений между Ваней и Алисой. Лариса наконец получила того, кому могла отдавать свою нерастраченную нежность — внучку, крошечную, тёплую, пахнущую молоком и счастьем. Она по ночам не спала, качала Аню, пела ей старые песни, которые когда-то пела ей самой бабушка.

А главное — теперь в доме часто появлялся Василий Романович.

Он приезжал без звонка, с игрушками, с памперсами, с крошечными платьицами, которые сам выбирал в лучших магазинах. Качал внучку на руках и мог сидеть так часами, глядя на неё совершенно другим взглядом — не жёстким, не властным, а каким-то… растерянным, что ли. Будто он впервые в жизни видел что-то настоящее.

- Смотри, Вань, — говорил он сыну, показывая на Аню. — Она же на тебя похожа. Тот же взгляд. Та же серьёзность.

Ваня смотрел на дочь и не узнавал себя. Но отцу перечить не стал.

Лариса менялась в присутствии Василия. Становилась моложе, тише, даже как будто красивее. Ваня замечал это и бесился. Он знал, что мать до сих пор любит этого человека — того самого, который когда-то кинул деньги на аборт и уехал в закат. И ничего с этим сделать не мог.

«Семейная идиллия» кончилась в один день.

В дверь позвонили. Лариса открыла и замерла. На пороге стояла Римма — законная жена Василия Скороходова. Женщина ухоженная, злая, с дорогой сумкой на локте и глазами, которые метали молнии.

- Здравствуй, Лариса, — сказала она, входя без приглашения. — Где он?

- Кто? — не поняла Лариса.

- Не прикидывайся! — Римма Андреевна прошла в гостиную, увидела погремушки, детские вещи, фотографию Ани на стене и скривилась. — Всё, достали. Я и так столько лет терплю, что он сюда таскается. А ты, — она развернулась к Ларисе, — ты его этими выродками совсем к себе привязать хочешь?!

Лариса побледнела. Ваня вышел из своей комнаты. Алиса прижала к себе Аню и ушла в спальню.

- Римма Андреевна, — начала было Лариса, — я ничего...

- Молчи! — перебила Скороходова. — Восемь лет я терпела! Восемь лет он на тебя смотрит, как на икону! А я — пустое место! И эти... — она кивнула на комнату, — эти твои внуки...

Она не договорила.

Потому что в прихожей хлопнула дверь.

Василий Романович зашёл с пакетом в руках, увидел жену, и лицо его окаменело. Он всё слышал. Каждое слово.

Пакет упал на пол. Он подошёл к Римме Андреевне медленно, как тигр перед прыжком, схватил её за горло и прижал к стене в коридоре. Не сильно — так, чтобы не задушить, но чтобы вжалась в стену и дышала через раз.

- Ты, — прошипел он, наклоняясь к самому её лицу, — сколько абортов, сука, сделала? Не хотела мне детей рожать. Ты думала, я не узнаю?

Римма Андреевна захрипела, забила руками по его руке, но Василий даже не шелохнулся.

- А теперь слушай сюда. Ты закроешь свою грязную пасть и будешь терпеть, что я езжу к своему сыну и внучке. — Голос его был тихим, страшным, без единой ноты сомнения. — А о Ларисе даже не смей думать плохо. За все годы, что я узнал о сыне, она меня ни разу к себе не подпустила. Не просила ни копейки. Не лезла в мою семью. Поняла?