Тата Шу – Не в ту дверь (страница 1)

Тата Шу

Не в ту дверь

Глава 1.

Жизнь Ване не подали на блюдечке с золотой каёмочкой. Скорее уж — в мятой алюминиевой миске, да и той по морде можно было получить.

Родила его юная девушка Лариса Разумовская от какого-то бандита в восьмидесятые годы. Слово «бандит» тогда не было ни ругательством, ни профессией — скорее уж судьбой. Парень поигрался с ней, кинул деньги на аборт и растворился на своей девятке в лучах заходящего солнца. Красиво уехал, гад. Лариса так и стояла тогда на тротуаре, провожала взглядом красные фонари, а внутри уже рос Ванька. Не избавилась. Спасибо ей за это — одно из немногих спасибо, которые Иван Васильевич мог выдохнуть, только если оставался совсем один.

Жила она тогда с отцом-алкоголиком и матерью, которая старалась молчать, когда муж вваливался в квартиру пьяным. Потом наступили непонятные времена. Социализм канул в лету, наступала разруха — не парадная, не киношная, а самая что ни на есть бытовая. Зарплату не платили. Заводы вставали. Многие спивались быстро и страшно, другие кончали с собой тихо — повесятся в собственной прихожей, и соседи только через неделю запах учуют.

Появились новые русские на джипах с кожаными салонами и обнаглевшие ОПГ, которые делили асфальт и всё, что на этом асфальте стояло. Семья Разумовских тогда ещё ни к тем, ни к другим не относилась. Они просто выживали — огородом, случайными шабашками, работой, какой не брезгуй. Ванька рос молчаливым, цепким, запоминал всё, что не следовало.

Пьяный дед в горячке орал:

- Я граф, мать вашу! Разумовский! А ты меня, Галька, картошкой в мундире кормишь да пустыми щами!

К настоящим «графьям» Разумовским дед Ивана, конечно, отношения не имел. И сам Иван потом проверял — ни в одном архиве, ни одной зацепки. Фамилия как случайный выстрел: в кого попала, тот и упал. Но для деда она была единственным величием, какое у него осталось. И каждый раз — сначала предлог, потом представление. Оно заканчивалось мощным храпом на всю квартиру и невозможностью спать спокойно.

Лариса под утро сидела на кухне, прижимала к губам мокрую тряпку. Ванька лежал под одеялом и учился ненавидеть правильно — не громко, не вслух, а так, чтобы никто не догадался.

Сколько бы это ещё продолжалось — неизвестно. Но однажды Лариса случайно пересеклась с отцом Вани, Василием. Ваньке тогда было лет десять. И жизнь их изменилась к лучшему. Нет, родители не стали жить вместе, даже встречаться не стали. Лариса так и любила того «плохого» парня — глупо, безнадёжно, по-бабьи, на всю оставшуюся жизнь, который её тогда выкинул. И не вспоминал. Пока не узнал, что есть сын.

Отец Вани заявился сам. Без предупреждения. С подарками, продуктами, с новенькими купюрами в конверте — толстыми, хрустящими, пахнущими типографской краской и чем-то чужим. У него, преуспевающего бизнесмена, была жена, но детей не было и быть, видимо, не могло. По какой причине — Ване не говорили, да он и не спрашивал. Уже тогда понял: взрослые врут, даже когда молчат.

Василий Скороходов сидел в тесной, пропахшей дешёвым табаком кухне Разумовских и смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. И в этот момент заявился дед — пьяный в стельку, в растянутой майке, с мутными глазами.

- Кто такой? — спросил он, покачиваясь. — Ты чего, хряк, расселся?

Скороходов не встал. Даже не допил чай. Посмотрел на Ларису — та замерла, белая как стена. Посмотрел на Ваньку — тот не отвёл глаз. Потом медленно поднялся.

Что было дальше, Ваня запомнил плохо. Помнил глухой звук — то ли удар, то ли падение. Помнил, как дед вдруг оказался на полу, а над ним стоял чужой отец и вытирал костяшки пальцев о брюки. Помнил тишину. И потом голос — спокойный, даже будничный:

- Ещё раз увижу или услышу, как ты тут «властвуешь», господин граф... — Василий наклонился, и Ваня вдруг понял, что этот взрослый дядя вовсе не шутит. — Ноги выдергаю и спички вставлю. А язык подрежу. На хрен.

Странное дело: дед притих. Пить не перестал, но приходил домой и тут же заваливался спать — тихо, как убитый. Лариса боялась даже в комнату входить. Ванька же почувствовал, как мир вокруг него трещит по швам и складывается заново — в пользу сильного. Не самого доброго. А того, кто умеет ударить первым и не вздрогнуть.

Вскоре отец снял им с матерью трёхкомнатную квартиру. Уровень жизни изменился — одежда, продукты, новая школа, репетиторы, компьютер. Ванька тогда впервые увидел, как пахнут деньги, если они твои. Не чужие, не одолженные до получки — свои.

Василий приезжал не часто — раза два-три в месяц. Зато требовал жёстко: спорт каждый день, школа на «отлично», никаких девчонок до восемнадцати, никакой дури. Разговаривал с сыном как со взрослым — рублеными фразами, без сюсюканья.

- Ты у меня единственный наследник, — сказал он однажды, глядя прямо в глаза. — Придёт время — передам в твои руки бизнес. Но сначала ты должен стать железным. Понял?

- Понял, — ответил Ваня.

А сам подумал тогда о другом. О том, как легко отец поставил на место пьяного «графа». О том, как тихо стало в доме. И о том, что он, Иван Разумовский, никогда в жизни не постучится в чужую дверь с надеждой на помощь.

Он сам будет той дверью, в которую боятся постучать.

Глава 2.

Время шло.

Ваня учился. С утра до вечера — школа, репетиторы, английский, математика. После школы — спортивные секции: сначала дзюдо, потом бокс, потом и то и другое вместе, пока тренер не сказал, что так мышцы расти не будут. Василий настоял на боксе.

- В дзюдо тебя скрутят трое, и всё, — объяснял отец коротко. — В боксе ты успеешь хотя бы одного вырубить, пока остальные подбегают.

Ване тогда было двенадцать. Он не понял, откуда у отца такие расчёты. Понял позже.

Где-то лет в пятнадцать он случайно услышал разговор матери с какой-то тётей по телефону. Ваня замер за дверью и услышал главное: «Да, отца его и мать... ну, дедушку и бабушку Вани... застрелили. Прямо в машине. Говорят, заказали. Василий тогда сам чудом жив остался. Потому он и такой...»

Ваня тогда долго сидел в своей комнате, смотрел в стену и переваривал. Он вдруг понял, почему отец каждый раз проверяет замки, почему никогда не садится спиной к окну, почему у него в машине всегда бронежилет в багажнике. И почему он так вцепился в Ваню мёртвой хваткой.

Его дед и бабка по отцу — обычные люди, ни при чём, просто родственники того, кому мешали. Их не стало за один вечер. А Василий Скороходов выжил, и поняв, что он отец, дал себе слово: его сын не будет слабым. Его сын никогда не окажется в положении того, кого можно просто взять и стереть.

«Делает из меня человека», — понял вдруг Ваня. И почему-то не обиделся. Впервые не обиделся на отца.

Мать смотрела на это всё иначе. Она видела, как Ванька возвращается с синяками после спаррингов, как сидит над учебниками до двух ночи, как у него ни одного свободного выходного. Периодически, когда Вани не было рядом — или думала, что не было, — Лариса отчитывала Василия.

- Ты что с ним делаешь?! — шипела она на кухне. — Ему пятнадцать лет! Ему с девчонками гулять надо, в кино, а ты...

- А я, — перебивал Скороходов спокойно, — делаю так, чтобы он дожил до двадцати пяти.

- У Вани нет детства! — взрывалась мать. — Совсем нет! Ты посмотри на него — он как старик маленький!

Василий молчал секунду, потом отвечал тихо, но так, что Лариса сразу замолкала:

- Зато с твоим папашей у него было бы детство? С тем, который «граф» и по морде? С тем, от которого ты по ночам в туалете пряталась?

Лариса замолкала. Всегда. Потому что возразить было нечего.

Ваня слышал эти разговоры из коридора. Взрослые считали, что он не слышит. Он слышал всё. И как-то раз поймал себя на мысли: а ведь отец прав. Детство — это роскошь. Детство — это для тех, у кого есть тыл. А у него тыла не было. Был только передний край.

И всё же, как это водится у пацанов, у Ваньки играли гормоны. Никакой спорт и никакая учёба не могли заглушить того, что природа включила на полную мощность. В пятнадцать он тайком заходил на взрослые сайты, в шестнадцать впервые поцеловался с одноклассницей на школьной дискотеке, а в семнадцать уже точно знал, как устроены женщины, хотя практики было мало — отец следил жёстко.

Но на первом курсе университета — факультет экономики, куда Василий лично договорился с деканом — Ваню и накрыло.

Её звали Алиса. Красивая, с длинными волосами и такой улыбкой, от которой у Вани подкашивались колени. Они учились в одной группе. Сидели рядом. А потом попали в одну компанию на дне рождения однокурсника, выпили, и всё закрутилось — быстро, ярко, безрассудно.

Ваня тогда впервые почувствовал себя не сыном Скороходова, не будущим банкиром, не проектом «железный человек», а просто молодым дураком, которому повезло с красивой девчонкой. Они встречались тайком — он говорил отцу, что у него тренировки допоздна, а сам мотался по её общаге, по ночным клубам, по чужим квартирам, где родители уезжали на дачу.

Итог был предсказуем, как пуля в упор.

Алиса сказала ему через два месяца после начала учёбы:

- Вань, я беременна.

У Вани похолодело внутри. Потом жарко ударило в голову. Потом — холод снова.

- Ты уверена? — спросил он глупо.

- Тесты делала. Три штуки. — Алиса смотрела на него спокойно, даже как-то слишком спокойно. — Что делать будем?