Тата Шу – Не в ту дверь (страница 4)

Василий Романович приехал на линейку. Стоял среди других родителей — огромный, серьёзный, в дорогом костюме, с букетом цветов, который сжимал так, будто это оружие. А когда Анюта прочитала первый в жизни стишок, дед захлопал громче всех.

- Моя внучка, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Моя.

Ваня смотрел на дочь, на отца, на мать, которая держала под руку бабушку Галю, и вдруг поймал себя на мысли, что эта странная, слепленная из осколков и компромиссов семья — единственное, что у него есть.

Он никогда этого не выбирал. Но теперь уже не представлял другой жизни.

А через год всё рухнуло.

Глава 5.

Он никогда не ходил по врачам. Не считал нужным. Человек, который прошёл девяностые, который видел смерть в упор и не моргнул, — какой-то халат с фонендоскопом ему не указ. Если болит — перетерпишь. Если не перетерпелось — значит, так надо.

Василий Романович Скороходов не жаловался никогда. Ни на что.

Поэтому когда он вдруг начал сдавать — похудел за месяц, пожелтел, стал задыхаться после двух ступенек — никто сразу не понял. Лариса предлагала вызвать врача на дом. Он отмахивался: «Ерунда, старая болячка». Ваня предлагал частную клинику — отец только усмехался: «Там такие же идиоты в белых халатах, только ценники другие».

Анютка спрашивала: «Деда, а почему ты не играешь со мной в догонялки?» И дед гладил её по голове и отвечал: «Дедушка старый, маленькая. Скоро ты сама меня догонять будешь».

Его уговорили. Вернее, не уговорили — он сам упал в коридоре, и Лариса вызвала скорую, уже не спрашивая.

Диагноз поставили быстро. Рак поджелудочной железы. Четвёртая стадия. Метастазы в печень и лёгкие. Не операбельно.

Врач говорил тихо, глядя в пол, и мял в руках шариковую ручку. Лариса сидела белая, как стенка. Иван смотрел в окно и не видел ничего. А Василий Романович спросил единственное:

- Сколько?

- Месяца три-четыре, — ответил врач. — Максимум — полгода.

- Понятно. — Скороходов поправил воротник и встал. — Спасибо, доктор. Дальше мы сами.

Он вышел из кабинета с прямой спиной. Лариса побежала за ним, схватила за руку, заплакала. Он обнял её — неловко, не привыкший к нежностям — и сказал:

- Тише, Лара. Всё хорошо. Я пожил уже.

Дома он позвал их обоих — Ларису и Ваню — в кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло — в то самое, из которого обычно руководил миром, — и вдруг стало видно, как он сдал. Кресло казалось слишком большим.

- Садитесь, — сказал он. — Разговор есть.

Они сели напротив. Лариса вытирала слёзы, Иван сидел каменный.

- Я вам благодарен, — начал Василий тихо, не своим голосом — без металла, без стали. — Обоим. Что вы были в моей жизни.

Лариса всхлипнула, хотела что-то сказать.

- Не перебивай, — остановил он её мягко. — Я не умею говорить красиво. Скажу как есть. Ты, Лара, прости меня, что тогда, в молодости... — Он замолчал, сжал челюсти. — В общем, прости. Дурак был.

- Васенька... — начала Лариса.

- Дай закончить. — Он перевёл взгляд на Ваню. — Сын. Ты знаешь, почему я не настаивал, чтобы ты взял мою фамилию? Скороходов — она громкая. Думаешь, это подарок?

Ваня молчал.

- Нет, — ответил сам себе Василий. — Это груз. С моей фамилией на тебя бы смотрели волками. Враги бы нашли быстрее. А фамилия Разумовского — она тихая, не за что зацепиться. — Он усмехнулся, и усмешка получилась горькой. — Пусть «граф», зато свой.

- Пап... — Ваня хотел сказать что-то, но отец поднял руку.

- Погоди. Самое главное. Есть вещи, о которых вам лучше не знать. В моём деле... — он помолчал, подбирая слова, — в моём деле не бывает чистых рук. Я сделал то, что сделал. Кого-то пережил. Кого-то... сам. Вы не знаете ничего. И не узнаете. Так надо.

Он посмотрел на Ларису, потом на Ваню. Глаза у него были светлыми — Ваня никогда не видел у отца таких глаз.

- Я вас любил. По-своему. Как умел.

Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной.

- Всё. Идите.

Лариса вышла, зажимая рот ладонью. Иван задержался на секунду.

- Ты чего? — спросил отец, не оборачиваясь.

- Останусь, — сказал Ваня.

- Не надо. Иди к дочке.

Ваня вышел. А через минуту вернулся, потому что услышал странный звук. Он думал, что отец упал. Но Василий Романович Скороходов стоял у окна и плакал. Тихо, беззвучно, в первый и последний раз в жизни.

Ваня закрыл дверь и отошёл.

Через три дня, когда все немного отошли, Василий позвал Ваню одного.

Сидят на кухне, пьют чай. Василий — с мёдом, он вдруг полюбил мёд.

- Сынок, — сказал он, глядя в кружку. — Если вы разойдётесь с Алисой... оставь Анютку с собой.

Ваня поднял глаза.

- Ты о чём, пап?

- О том. Я видел, как вы живёте. Без любви, без огня. Рано или поздно треснет. Не вините друг друга — так сложилось. Но дочку не отдавай. Она твоя. Понял?

- Понял, — ответил Иван.

- Молодец, — сказал отец, как всегда, когда Ваня соглашался. Помолчал. Потом добавил, глядя куда-то в стену, и перевёл на сына мутные от болезни, но всё ещё цепкие глаза. – И ещё, сын. Ты умный, но в одном дурак. Думаешь, бабу деньгами удерживают. Нет. Удерживают тем, что ты без неё – не ты. Запомни. Когда встретишь такую – не скупись. Не на деньги – на себя.

И больше они к этому не возвращались.

Василий Романович умер через четыре месяца. Тихо, во сне. Лариса утром проснулась — он лежал с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и улыбался. Впервые в жизни спокойный.

Похоронили на центральном кладбище – уважительно. Пришло много людей. Говорили правильные слова. Иван стоял у гроба и не слышал ни слова. Анютка держала его за руку и плакала, но тихо — как учил дед: «Не позорь семью».

Лариса не плакала на похоронах. Она заплакала через три дня, когда разбирала его вещи и нашла под подушкой её фотографию — молодую, смеющуюся, ту самую, которую он сделал, когда они только встретились. На обороте было написано: «Лара. Прости. Я всё помню».

Через год Иван с Алисой разошлись.

Не громко, без скандалов, без дележа. Алиса пришла и сказала:

- Вань, я устала. Мы не любим друг друга. Давай разведёмся.

Он посмотрел на неё и вдруг впервые увидел не жену, не мать своей дочери, а просто уставшую женщину, которую в восемнадцать лет приговорили к браку без права на любовь.

- Давай, — сказал он.

Она собрала свои вещи, документы, ноутбук. И когда уже стояла в дверях, обернулась:

- Аня остаётся с тобой?

- Да, — сказал Ваня. – Ты можешь видеть её когда хочешь.

Алиса кивнула. У неё была другая жизнь впереди — новая, свободная. А Ваня остался с дочкой, с матерью, с бабушкой Галей и с домом, который купил его отец.

Он часто вспоминал тот разговор на кухне. «Оставь Анютку с собой». Тогда он не понял, почему отец сказал именно так. Теперь понял.

Скороходов знал, что сын останется один. И знал, что единственное, что не даст ему сломаться — это маленькая девочка с бантами, которая каждое утро кричит: «Папа, а где мой второй носок?»

Ваня улыбался. Учился быть один.

А бизнес тем временем требовал своё. Банк, кредиты, сделки, люди, которые хотят твоего падения. И через два года после смерти отца Иван Васильевич Разумовский понял, что отец был прав: фамилия Скороходова — это груз. А фамилия Разумовского — это щит.