Тата Шу – Любовь после гроба (страница 4)

Воспоминания нахлынули липкой, тяжелой волной. Владимир Семёнович не любил ворошить прошлое, но иногда оно ворошило его само. Особенно когда дело касалось её.

Двадцать пять лет назад. Он полный сил, уверенный в себе, с молодой женой Светой и пятилетним сыном на руках. Бизнес только начинал подниматься, но связи уже были, деньги водились. И тогда погиб друг. Лихие девяностые, разборки, пуля в упор. Хоронили молодого парня, почти мальчишку.

Он приехал в похоронное агентство, чтобы организовать всё достойно. И там увидел её. Нинель.

Девятнадцатилетняя, тонкая, как тростинка, с огромными глазами цвета темного шоколада и косой до пояса. Она работала там продавцом, только начинала. Он вошёл, а она подняла глаза, и всё — земля ушла из-под ног.

Он не сказал, что женат. Не сказал, что у него сын. Позволил себе эту слабость — быть рядом с ней, чувствовать себя молодым, свободным, влюблённым пацаном, каким не был даже в двадцать. Ради неё он был готов бросить всё. Бизнес, статус, семью. Ему казалось, что без неё жизнь не имеет смысла.

Они встречались несколько месяцев. Он снял ей квартиру на окраине, маленькую однушку, где они прятались от всего мира. Она была нежной, доверчивой, смотрела на него как на бога. Он врал. Врал, что скоро они будут вместе навсегда. Врал, что у него никого нет. Врал, что она — единственная. Он не сказал ни слова о Свете. Ни слова о пятилетнем Ростике, который ждал папу дома, которого любил. Он позволил себе эту слабость.

Но Светлана Гордеева узнала. Женщина, которая сидела дома с маленьким сыном, ждала мужа с работы, терпела его отстраненность и холодность, не выдержала. Она проследила. Узнала адрес. И явилась в ту самую однушку на окраине.

Нинель открыла дверь. А на пороге стояла женщина с ребёнком. Светлана держала Ростика за руку — пятилетнего мальчика с карими глазами, копию отца. И сказала спокойно, без истерики, но так, что каждое слово врезалось в память:

- У нас с тобой один мужчина, девочка. Только у меня он муж, а у тебя — любовник. У нас сын. У тебя его нет.

Нинель не знала. Ничего. Владимир не говорил ни слова. Она стояла в дверном проёме, смотрела на женщину, на мальчика, который прятался за материнскую юбку, и чувствовала, как мир рушится на мелкие осколки. Внутри всё оборвалось.

Она выставила его за порог. Когда он пришёл, Нинель уже собрала его вещи — те немногие, что были в квартире. Положила в пакет, поставила за дверь. Даже не дала объясниться. Она превратилась в разъярённую тигрицу, которая готова была его разорвать.

- Уходи, — сказала она. Голос не дрожал. Только глаза были пустыми. — Уходи и больше не приходи. Я не разрушаю семьи. Я не отнимаю отцов у детей. Я не для того родилась.

- Нинель, послушай, я хотел сказать, я…

- Ты не сказал. Ты врал. Каждый день. Каждую минуту. — Она посмотрела на него. — Забери свои вещи. У тебя сын. Живи со своей семьей. Ты её заслужил. А меня… меня забудь.

После того разговора с его женой, после того, как она закрыла дверь перед его носом она проревела трое суток.. На четвёртые у неё случился выкидыш.

Дверь закрылась. Он стоял на лестничной клетке с пакетом в руках и не мог пошевелиться. Он пытался. Приезжал, стоял под дверью. Она не открывала. Отрезала на раз.

А потом он узнал, какую цену она заплатила за их любовь. Нинель была беременна. Он даже не знал. Она не сказала. Не успела. Или не хотела говорить тому, кто оказался лжецом.

Ему рассказал об этом его друг и партнёр, который держал руку на пульсе и знал всё, что происходит вокруг Гордеева. Владимир Семёнович тогда впервые в жизни плакал. Сидел в своем кабинете, закрыв дверь, и выл, уткнувшись в стол. Он убил двоих: своего нерождённого ребенка и её доверие. И сделал это не пулей и не ножом — ложью. Обычной мужской ложью, которая показалась ему такой невинной в начале.

Он купил ей ту самую однушку, в которой они встречались. Оформил на неё. Потом, через знакомых, помог открыть своё маленькое ритуальное агентство — дал стартовый капитал, не напрямую, чтобы она не отказалась, через подставных лиц. Она не знала. Думала, что кредит, что свои силы. Но он знал.

Нинель не отказалась. Она оказалась сильной. Заковала своё разбитое сердце в тиски и начала работать. Сначала одна, потом наняла первых сотрудников, потом расширилась. Она превратилась в ту самую железную Нинель, которую боялись конкуренты и уважали клиенты. В её глазах появилась та самая сталь, которую он видел сейчас, когда изредка — очень редко — они пересекались на городских мероприятиях.

Она не простила. Но и не проклинала. Просто жила. Работала. Строила свою империю на человеческом горе, как любила говорить. А внутри, в той самой закованной в тиски клетке, наверное, что-то осталось. Или нет. Он не знал.

Отношения в семье после той истории наладились. Света оказалась мудрее, чем он думал. Она не ушла, не устроила скандал. Поставила условия — забыть дорогу к девице, иначе сына не увидит. Он их принял. Ростик рос, потом родилась дочка. Семья жила своей жизнью, внешне благополучной, крепкой. Света делала вид, что всё забыто. А может, и правда простила. Женщины умеют прощать, когда есть что сохранять.

Но Владимир Семёнович не забыл. Все эти годы он хранил в своём сердце любовь к Нинель. Ту самую, глупую, запретную. Не показывал, не искал встреч, не нарушал границ. Просто знал, что она есть. Где-то там, за этой вывеской. Живёт, работает, строит свою жизнь. Он следил издалека — не как сталкер, а как человек, который однажды разрушил чужую судьбу и не имеет права приближаться.

Ростик вырос. Стал мужчиной. Сейчас, когда Света ушла — долгая болезнь, мучительная, неумолимая, — Владимир Семёнович сидел в машине и смотрел на дверь, в которую только что вошёл его сын.

Он знал, что Нинель там. Знал, что она, скорее всего, в своем кабинете, разбирает бумаги, пьет чай с бергамотом, поправляет очки, когда читает документы. Знал, как она выглядит сейчас — в свои сорок пять, холёная, красивая, недоступная. Знал, что она не простила. И не простит никогда.

Он хотел её увидеть. И боялся. Боялся, что, увидев, не сможет сдержать того, что копилось двадцать пять лет. Боялся, что она посмотрит на него своими глазами — теми самыми, в которых когда-то светилась любовь, а теперь, наверное, только холодная вежливость. Боялся, что она не выйдет. И боялся, что выйдет.

- Владимир Семёнович, — голос водителя нарушил тишину, — может, принести кофе? Мы уже полчаса стоим.

- Не надо, — ответил он глухо. — Ждём.

Он смотрел на дверь агентства и думал о том, как сложно устроена жизнь. Его сын, Ростик, сейчас сидит там, в её креслах, оформляет похороны своей матери. А она — та, которую он когда-то любил больше жизни, — возможно, даже не выйдет к нему. Или выйдет. И посмотрит. И ничего не скажет.

«Нинель, — мысленно произнес он, — Нинель, прости меня. За всё. За обман, за боль, за нашего ребёнка. Я не заслуживаю твоего прощения, но я прошу. Просто за то, что ты есть».

Он знал, что через несколько минут из агентства выйдет не Нинель. Выйдет молодой человек Дэн, помощник Ростика, и скажет, что всё оформлено, что можно ехать. И ещё услышит, что Олеся — менеджер — всё сделала в лучшем виде.

И он не знал, что Олеся, та самая темноволосая девушка, которая сейчас убирала чашки на кухне и пыталась унять биение сердца, — что она её племянница. Дочь двоюродного брата Нинель из провинциального городка.

Мир был тесен. И судьба любила жестокие шутки.

А пока Владимир Семёнович Гордеев сидел в своей машине, смотрел на вывеску «Вечность» и ждал. И готов был ждать дальше.

Водитель тихонько вздохнул и отвернулся к окну. Он привык к странностям своего хозяина. Но таких долгих молчаливых стоянок у агентства ритуальных услуг у него ещё не было.

На часах было половина первого. День продолжался.

Глава 5.

Похороны Светланы Гордеевой стали событием, о котором в городе говорили несколько дней. Всё было организовано на самом высоком уровне, без единой помарки. Венки — из свежайших белых лилий и роз, траурный катафалк — идеально чистый, поминальный зал — украшен сдержанно, но со вкусом, без дешёвого пафоса. Священник, которого пригласили, был из лучшего храма, голос имел проникновенный, слова находил нужные. Поминальный обед прошёл, стол ломился от яств, а обслуживание было безупречным.

Олеся лично курировала каждый этап. Она приезжала на кладбище, сверяла установку памятника, проверяла, как уложены плиты, договаривалась с транспортом. Нинель лишь бросила короткое:

- Сделай так, чтобы семья Гордеевых осталась довольна. Это важные люди. Олеся сделала. И даже больше, чем требовалось.

Она не искала встречи с Ростиславом. Но на похоронах они пересеклись. Он был в чёрном костюме, с тем же каменным лицом, только глаза — красные, усталые. Он смотрел на гроб, на мать, которая навсегда уходила из его жизни. А потом, когда церемония закончилась, он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

Олеся стояла чуть поодаль, в строгом чёрном платье, сжимая в руках папку с документами. Она хотела подойти, выразить соболезнования профессионально, как учила Нинель, но слова застряли в горле. Он кивнул ей. Один короткий кивок, почти незаметный. И отвернулся.

Этот кивок Олеся прокручивала в голове потом весь вечер. А потом — неделю. А потом поняла, что думает о нём постоянно.