Тата Шу – Любовь после гроба (страница 5)

Если в сердце Владимира Семёновича жила Нинель Долотова — та самая, которую он встретил двадцать пять лет назад и не смог забыть, — то в мыслях Ростислава поселилась Олеся. Прочно. Навязчиво. Так, что он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты вспоминает её лицо, её глаза, её спокойный голос, которым она оформляла документы на похороны его матери. Он не знал о ней ничего. Дэн, конечно, узнал бы в два счёта, но Ростислав не позволял себе спросить. Не время. Не место. Сначала похороны. Потом — сорок дней и дела, которые накопились за время болезни матери. Он запрещал себе думать о ней, но мысли возвращались. Он представлял, как она сидит за своим столом, как заправляет волосы за ухо, как ставит чашку на поднос. Её лицо вставало перед глазами, когда он закрывал их.

В загородном доме Гордеевых было тихо. Та особенная тишина, которая поселяется в доме после ухода близкого человека, когда каждый звук кажется слишком громким, а каждое слово — лишним. Света ушла, и вместе с ней ушла та невидимая нить, которая держала этот дом в равновесии.

Домочадцы разбрелись по своим комнатам. Владимир Семёнович сидел в своем кресле в кабинете на первом этаже, перед ним стоял недопитый коньяк. Он не пьянел — не позволял себе, — но сидел и гонял свои мысли по кругу, как старый конь на мельнице. Мысли были о Свете.

Она была хорошей женой. Верной, терпеливой, заботливой. Любила его, любила детей. Прощала ему командировки, поздние возвращения, холодность. Она чувствовала, знала — не могла не знать. Женщины чувствуют. Но Света молчала. И в этом молчании было что-то большее, чем просто страх разрушить семью. Она думала: пусть лучше он изменяет ей с разными, случайными, чем будет с одной — той, которая забрала его сердце.

Владимир Семёнович знал, что Света догадывалась о его изменах. Или предпочла не знать. Потому что правда могла разрушить всё. Она выбрала семью с ним. Выбрала детей. Выбрала его, несмотря на то, что он не принадлежал ей целиком.

«Прости меня, Света», — мысленно произнёс он, глядя на фотографию жены на столе. Молодая, улыбающаяся, с Ростиком на руках. — «Прости, что не смог дать тебе всего себя. Ты заслуживала большего».

Он поднял бокал, сделал глоток. Горько. Коньяк был дорогим, выдержанным, но на вкус ощущался только горечью.

На втором этаже, в своей комнате, Ростислав лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел тупо в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Он смотрел на него уже час, а может, два. Мысли не шли. Точнее, они шли, но все возвращались к одному и тому же.

Лицо. Карие глаза. Темные волосы. Спокойный, ровный голос: «Кофе черный, без сахара».

Он вспомнил, как она вышла с подносом, как Дэн рванул к ней, а он одернул его. Просто в тот момент ему хотелось, чтобы она подошла сама. Чтобы прошла мимо Дэна, мимо всей этой шелухи, и оказалась рядом с ним. И она подошла. Поставила чашку. Их пальцы почти коснулись.

«Дурак, — подумал он тогда о себе. — У матери похороны, а ты о бабе думаешь».

Но мысль не уходила. Она въелась под кожу, как заноза, которую нельзя вытащить. И чем больше он запрещал себе о ней думать, тем ярче она становилась.

Он не знал. Не знал, что между их семьями — пропасть, вырытая двадцать пять лет назад. Он просто лежал и смотрел в потолок.

Дверь тихо скрипнула.

- Ростик, ты не спишь? — голос сестры был тихим, виноватым, словно она боялась потревожить.

Ростислав повернул голову. В дверном проеме стояла Лиза — худая, бледная, с красными глазами. Ей было двадцать четыре, и она всегда была маминой дочкой. Сейчас, в простом сером платье, с распущенными светлыми волосами, она выглядела потерянной девочкой-подростком.

- Заходи, — сказал он, приподнимаясь на локте.

Лиза скользнула в комнату, прикрыла за собой дверь. Она села на край кровати, поджав под себя ноги, и уставилась в пол. Молчала. Ростислав ждал.

- Я не могу, — наконец выдохнула она. — Я просто не могу.

- Что не можешь? — спросил он тихо.

- Всё. Дышать. Думать. Жить. — Голос дрогнул. — Мы свадьбу должны были через две недели играть. Понимаешь? Две недели. Я платье уже выбрала, ресторан забронировали. А теперь… как теперь? Как я могу радоваться, когда мамы нет?

Ростислав сел, притянул сестру к себе, обнял. Она уткнулась ему в плечо, и он почувствовал, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Лиза всегда была сильной. Но сейчас её прорвало.

- Мама так хотела на мою свадьбу, — шептала она сквозь слёзы. — Она говорила, что это будет самый счастливый день в её жизни. А теперь… её нет. И я не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь надеть это платье.

- Сможешь, — сказал Ростислав твёрдо, хотя сам не был до конца уверен. — Мама хотела, чтобы ты была счастлива. И если она говорила, что это будет самый счастливый день, значит, он должен наступить. Просто… позже. Когда ты будешь готова.

- А если я никогда не буду готова?

- Будешь. — Он погладил её по голове, как в детстве, когда она просыпалась от ночных кошмаров и прибегала к нему в комнату. — Мы оба будем. Просто нужно время.

Лиза всхлипнула, вытерла лицо ладонью.

- А ты как? — спросила она, поднимая на него заплаканные глаза. — Ты ведь тоже… ты с мамой всегда был близок, хоть и не показывал.

- Я справлюсь, — ответил он коротко.

- Ты всегда так говоришь. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Что ты справишься. А сам… ты же не спишь, да? Лежишь, в потолок смотришь. О чем думаешь?

Ростислав помолчал. Сказать правду? Что он думает о темноволосой девушке из похоронного агентства, которая поселилась в его голове и не уходит? Не время. Не место. И не ей, сестре, которая только что потеряла мать и отложила свадьбу.

- О разном, — уклонился он. — О работе, о делах. О том, что теперь с отцом будет.

- С отцом? — Лиза нахмурилась. — А что с отцом?

- Ничего. Просто… он тоже тяжело переживает. Больше, чем показывает.

Это было правдой. Ростислав заметил, как отец изменился за последние дни. Стал тише, задумчивее. Иногда ловил себя на том, что Владимир Семёнович смотрит в одну точку, и взгляд у него — далекий, обращенный куда-то внутрь себя. Раньше Ростислав списывал это на горе. Но сегодня, когда они вернулись с похорон, он заметил, как отец подошёл к окну и долго стоял, глядя в темноту.

- Странный он какой-то, — тихо сказала Лиза. — Я вчера зашла к нему в кабинет, а он сидит, фотографию мамы рассматривает. Я говорю: «Папа, ты как?» А он… он спросил меня, знаю ли я, как они с мамой познакомились.

- И ты знаешь?

- Теперь да. Он рассказал. И заплакал. Папа плакал, Ростик. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Даже когда дедушка умер.

Ростислав нахмурился. Это было странно. Владимир Семёнович Гордеев был человеком кремень. Слёзы от него никто не видел. Даже на похоронах жены, он стоял с каменным лицом, только вены на шее вздувались от напряжения.

- Всем тяжело, — сказал он сестре. — Всем по-своему. Ты не думай о папе, я с ним поговорю. А ты… ты ложись спать. Завтра будет новый день.

- Я боюсь завтрашнего дня, — призналась Лиза. — Сегодня я ещё могла думать, что мама просто в другой комнате. А завтра… завтра я проснусь, и её не будет. Нигде.

- Я буду рядом, — пообещал Ростислав. — Иди.

Лиза кивнула, встала, натянуто улыбнулась. У двери обернулась.

- Ростик, ты тоже спи. Не смотри в потолок всю ночь.

- Ладно.

Дверь закрылась. Ростислав снова откинулся на подушку. Потолок был всё тем же — белым, пустым, безмолвным.

Он закрыл глаза. И снова увидел её. Карие глаза. Тёмные волосы. Спокойный голос: «До свидания».

«До свидания», — повторил он про себя. А не «прощай». Значит, будет ещё встреча.

Он позволил себе эту мысль. Уснул с ней.

Внизу, в кабинете, Владимир Семёнович допил коньяк, поставил бокал на стол. Встал, подошёл к окну. За окном была ночь, чёрная, беззвёздная. Где-то там, в городе, в своей квартире, спала она. Нинель. Женщина, которую он не смог забыть за двадцать пять лет.

«Света, — мысленно обратился он к ушедшей жене, — прости меня. Я не перестал её любить. Ни на один день. Ты знала. И ты осталась. Спасибо тебе за это. За детей. За всё».

Он закрыл шторы, выключил свет.

Дом погрузился в тишину. Только где-то на втором этаже Лиза тихонько плакала в подушку, чтобы никто не слышал. А Ростислав видел во сне карие глаза, тёмные волосы и чашку чёрного кофе, которую поставили перед ним на подносе тонкие, красивые пальцы.

Утро обещало быть холодным. Но где-то в этом холоде уже намечалась весна.

Глава 6.

Владимир Семёнович долго не мог уснуть. Он лежал в темноте, в своей спальне, где всё ещё пахло Светой — её духами, её лекарствами, её присутствием. Простыни сменили, проветрили, но запах остался. Или это ему только казалось. Он открыл глаза, уставился в потолок, белый и безмолвный.

Сердцу не прикажешь. Он знал это давно, ещё с той самой минуты, когда двадцатипятилетняя правда обрушилась на него в подъезде той самой однушки на окраине. Он стоял с пакетом вещей, а за дверью молчала женщина, которую он любил больше жизни. И он понял тогда: это не пройдет. Никогда. Любовь — не вода в кране, её не закрыть вентилем. Она либо есть, либо её нет. А она была. И осталась. На двадцать пять лет.

Он пытался. Честно пытался. Уходил в работу, строил бизнес, растил детей. Света была рядом, терпеливая, заботливая, любящая. Она стала ему родной. Не той, от которой сердце замирает, а той, без которой невозможно представить дом, уют, семейный вечер. С ней было спокойно, надёжно, правильно. Они прожили тридцать один год. Это много. Это целая жизнь. Это тоже не отнять, не вычеркнуть, не обесценить. Света была хорошей женой. Верной, мудрой, сильной. Она родила ему двоих детей, прощала его холодность. Она чувствовала. Знала. Женщины всегда знают, когда сердце мужчины принадлежит не им. Но Света выбрала молчать. Это было её спасение и её крест.