Тата Шу – Любовь после гроба (страница 3)

Его сопровождающий подошёл к столу Олеси. Улыбнулся той самой дежурной улыбкой, которая у Олеси уже выработала иммунитет, но в глазах его мелькнуло искреннее любопытство.

- Добрый день, — сказал он негромко, стараясь не нарушать тишину, повисшую в помещении. — Нам нужно оформить прощание и похороны. У Ростислава Владимировича умерла мать. Нужно сделать всё по высшему разряду.

Олеся кивнула, быстро взяв себя в руки. Она уже открыла папку, приготовилась записывать, как мужчина наклонился к ней чуть ближе, понизив голос почти до шепота:

- Можно чашечку кофе господину Гордееву? Мы только с самолёта. Дорога была тяжёлая.

Олеся подняла глаза. На неё смотрело живое, понимающее лицо. Она мельком глянула на того, кто сидел в кресле. Ростислав Владимирович Гордеев не смотрел на неё. Вернее, смотрел, но как-то сквозь, словно она была частью интерьера.

- Немного подождите, я сейчас принесу и всё оформим, — ответила она ровным, спокойным голосом.

Она кивнула своей помощнице Оле — девушке-стажёру, которая разбирала образцы поминальных лент, давая понять, что та пока побудет за старшую. И быстро скрылась в небольшом помещении, приспособленном под кухню.

Там, оставшись одна, Олеся прислонилась спиной к стене и перевела дыхание.

Руки дрожали.

Она не понимала, что это было. За год работы она видела сотни мужчин. Разных. Богатых, бедных, красивых, не очень. Она привыкла к взглядам, привыкла к комплиментам, научилась держать лицо. Но этот… В нём было что-то такое, от чего внутренний стержень, который она так тщательно выстраивала последние месяцы, вдруг дал трещину.

«Возьми себя в руки, Разина, — приказала она себе мысленно. — Он клиент. Просто клиент. У него умерла мать. Делай свою работу».

Она достала две чашки из шкафчика, положила в турку молотый кофе. Руки всё ещё слегка подрагивали, когда она заливала воду. Она заставила себя дышать ровно, сосредоточилась на процессе: огонь, пар, аромат свежесваренного кофе, который постепенно заполнял маленькую кухню. Поставила чашки на поднос, добавила сахарницу с белым и коричневым сахаром, молочник, несколько упаковок галет на тарелочке.

Перевела дух. Поправила ворот блузки, тронула волосы — не растрепались ли? И тут же мысленно обругала себя за это движение.

Она вышла с подносом, держа спину прямо, лицо — спокойное и приветливое. Холодная вежливость. Её оружие.

И тут же едва не столкнулась с сопровождающим. Молодой человек в сером — Дэн, как позже выяснится — слишком рьяно кинулся ей навстречу, явно намереваясь принять поднос, помочь, а может, и перехватить инициативу. Его руки уже потянулись, на лице застыла полуулыбка.

Но не успел он коснуться подноса, как из кресла раздался голос. Негромкий. Спокойный. Стальной.

- Дэн.

В голосе не было злости. Даже повышения тона. Только ледяное спокойствие, которое действовало эффективнее любого крика.

Дэн замер на полушаге. Его лицо вытянулось, потом быстро приняло выражение провинившегося, но благодарного за напоминание ученика. Он отступил на шаг, чуть развел руками, словно извиняясь, и бросил быстрый взгляд на своего шефа.

- Извините, — пробормотал он, обращаясь уже скорее к Олесе, чем к Ростиславу. — Привычка.

Олеся спокойно прошла мимо него, поставила поднос на журнальный столик рядом с креслом. Она чувствовала на себе взгляд. Тот самый. Теперь уже не рассеянный, не скользящий сквозь. Ростислав Гордеев смотрел на неё.

Взгляд был тяжелым, изучающим. Не наглым, не липким, как у тех клиентов, к которым она привыкла. Другим. Глубоким. Он рассматривал её так, словно видел не просто сотрудницу агентства, а что-то большее, что-то, что заслуживало внимания. Но при этом он не сказал ни слова. Не улыбнулся. Не сделал попытки завязать разговор. Сидел как мраморное изваяние — величественный, непроницаемый, сдержанный до предела.

Олеся расставила чашки. Налила кофе. Пододвинула сахарницу и тарелочку с галетами. Её движения были плавными, профессиональными, но она чувствовала, как где-то глубоко внутри всё трепещет под этим взглядом.

- Кофе чёрный, без сахара, — сказал Дэн, подходя ближе, но уже осторожнее. — Он пьёт только так.

Олеся молча кивнула, отодвинула сахарницу чуть в сторону.

- Спасибо, — голос Ростислава прозвучал глухо, с лёгкой хрипотцой. Небрежное «спасибо», которое не требовало ответа. Он взял чашку, сделал глоток, поставил обратно. Всё так же молча. Всё так же глядя на неё.

Олеся вернулась за свой стол, раскрыла папку, взяла ручку. Рука не дрожала — она взяла себя в руки. Только сердце всё еще стучало где-то у горла.

- Приступим, — сказала она ровным голосом, обращаясь к Дэну. — Рассказывайте, что требуется. Место захоронения уже выбрано? Есть какие-то пожелания по организации прощания?

Дэн покосился на Ростислава. Тот едва заметно кивнул — разрешение говорить.

И Дэн начал перечислять. Сухо, по-деловому: дата, место, категория, венки, транспорт, поминальный обед. Всё «по высшему разряду», без ограничений по бюджету. Олеся записывала, уточняла детали, предлагала варианты. Всё как обычно.

Но она чувствовала взгляд. Всё время. Ростислав Владимирович Гордеев не смотрел в окно. Не листал каталоги. Он смотрел на неё. Молча. Спокойно. И в этой тишине было что-то более красноречивое, чем любые слова, которые могли бы сорваться с его губ.

Он молчал. Не время и не место. Мать долго болела, последние месяцы были тяжёлыми. В принципе, все — и он сам, и сестра, и отец — были морально готовы к её уходу. Врачи ничего не обещали, диагноз не оставлял надежды. Но мать есть мать. Её не заменит никто. Ростислав любил её. По-своему, по-мужски скупо, не позволяя себе лишних нежностей, но любил. И сейчас, сидя в кресле ритуального агентства, пил чёрный кофе и позволял себе одну единственную слабость: смотреть на темноволосую девушку с карими глазами, которая вела протокол его утраты.

Он не позволит себе большего. Не сегодня. Не здесь. Дэн получил предупреждение, и Дэн всё понял — ему долго объяснять не надо. Ростислав откроет охоту, когда уляжется чувство потери. Когда время и обстоятельства позволят. Если позволят. А пока он просто сидел. Смотрел. И ждал.

Олеся закончила оформлять документы, пододвинула Дэну папку с договором.

- Проверьте, всё ли верно. Если есть вопросы — я здесь.

Дэн пробежал глазами бумаги, кивнул.

- Всё правильно. Ростислав Владимирович, — он обернулся к шефу, — нужно подписать.

Гордеев поставил чашку, поднялся из кресла. Медленно, плавно. Подошёл к столу Олеси. Взял ручку. Она протянула ему договор, и на секунду их пальцы почти соприкоснулись. Тонкая грань, которую можно было не заметить.

Но Олеся заметила.

Он подписал. Поставил дату. Вернул документ.

- Спасибо, — снова это слово. Та же глухая хрипотца.

- Вам спасибо, — ответила Олеся. — Соболезнования.

Он посмотрел на неё. Взгляд задержался на секунду дольше, чем требовали приличия.

- До свидания.

- До свидания.

Он развернулся и направился к выходу. Дэн засеменил следом, бросив на прощание быструю вежливую улыбку. Дверь открылась, впустив шум улицы, и закрылась. В агентстве стало тихо.

Олеся сидела, глядя на подпись в договоре. Ровный, чёткий почерк, ни одного лишнего росчерка. «Гордеев Р.В.».

- Олеся Дмитриевна, — голос помощницы Оли вывел её из оцепенения. — Это кто? Клиент какой-то важный?

- Клиент, — сказала Олеся, закрывая папку. — Обычный клиент.

Она встала, убрала документы в сейф, прошла на кухню мыть чашки. Поднос, две чашки, сахарница. Одна чашка нетронутая. Для Дэна. Другая — пустая. Чёрный кофе без сахара.

Олеся взяла чашку, из которой пил Ростислав Гордеев, и почему-то не поставила её в мойку сразу. Подержала в руках, глядя на тёмный налет на стенках.

«Что со мной? — подумала она. — Просто клиент. Просто красивый мужчина. Я таких видела».

Но она знала, что врёт сама себе. Таких она не видела. Никогда.

Она поставила чашку в мойку, открыла воду, и долго смотрела, как струя смывает остатки кофе, унося их в трубу.

- Не время, — сказала она сама себе тихо. — Не место.

Но где-то глубоко внутри, под слоями выученной сдержанности и холодной вежливости, что-то шевельнулось. То, что она считала давно уснувшим.

Сердце стучало через раз. Но оно стучало.

Глава 4.

Машина стояла напротив агентства «Вечность». Чёрный «Mерседес» S-класса с тонированными стеклами — солидный, дорогой. Владимир Семёнович Гордеев не вышел. Он остался сидеть на заднем сиденье, откинувшись в кожаном кресле, и смотрел на вывеску.

Тогда, много лет назад, это была крошечная контора на первом этаже старой пятиэтажки. Сейчас — солидное помещение, дорогой ремонт, статус. Как и сама хозяйка.

Он знал, что Рост пойдет именно сюда. И Дэн получил четкую инструкцию: только «Вечность». Других вариантов даже не обсуждалось. Не потому, что здесь лучшие условия или самый широкий выбор. А потому, что здесь она.

Нинель.

Владимир Семёнович закрыл глаза и откинул голову на подголовник. Ему было шестьдесят. Выглядел он хорошо для своих лет — подтянутый, седой, но ещё крепкий, с цепким взглядом человека, привыкшего держать всё под контролем. Только сейчас, в этой машине, перед знакомой вывеской, контроль давал сбой.

Ростик вошёл туда. Его сын. Тот самый мальчик, которому когда-то было пять лет. Мальчик, из-за которого всё и случилось.