Тата Шу – Измена. В тени его глаз (страница 9)

Обратная дорога была совершенно иной. Осеннее солнце, еще недавно казавшееся тусклым и холодным, вдруг заиграло яркими бликами. Для Светланы Ивановны мир в тот день засиял новыми красками. Она была уверена. Уверена, как никогда в жизни. Это была сестра Ольги. И эта девочка… эта прелестная девочка с лицом матери и глазами отца – его дочь. Ее внучка.

Вернувшись в свой пустынный, роскошный дом, она подошла к большому портрету Доната Вацловича.

– Ты видел? – тихо спросила она у строгого изображения мужа. – Ты видел? У нас есть внучка. Наш род не прервется. В ней – и наша кровь, и ее память.

Она не знала имен. Не знала их истории. Но она знала главное – нить, связывающая их семьи, не оборвалась. Она была запечатлена в этом ребенке.

Она подошла к окну, смотря на раскинувшийся сад. Теперь ее молитвы изменились. Они больше не были просьбами. Они были планом.

«Всевышний услышал, Донат, – подумала она. – Или так им и было суждено. Но теперь я все сделаю сама. Я верну ему его дочь. И он, наконец, поймет, что такое настоящая ответственность. Истинное наследие».

И впервые за долгие месяцы на ее лице, обычно бесстрастном и холодном, появилась не просто улыбка. Появилось выражение спокойной, непоколебимой победы.

Вернувшаяся в свой особняк, Светлана Ивановна ощущала себя сейсмографом, только что зафиксировавшим подземный толчок невероятной силы. Возбуждение и шок бушевали в ней, нарушая привычную ледяную уравновешенность. Она прошла в свою комнату, опустилась в кресло и взяла в руки телефон. Пальцы сами потянулись к номеру Яна. Ей нужно было услышать его голос, немедленно, сию секунду поделиться этим открытием, которое переворачивало все с ног на голову. Но в тот миг, когда палец уже был готов нажать на кнопку вызова, ее накрыла волна другой, темной и крамольной мысли. Она замерла, и телефон чуть не выскользнул из ее ослабевших пальцев. «А не огулял ли Ян тогда сестру Ольги?» Мысль была чудовищной, отвратительной, но… логичной. Циничный, развращенный повеса, каким он был тогда… Он мог. Легко мог. Он встречался с Ольгой, бывал в их доме, видел ее сестру, ту самую, что была за рулем. Она была моложе, возможно, наивнее… Что, если он, пользуясь своим положением, очаровал и ее? Соблазнил? А потом бросил, как бросал всех? И этот ребенок… этот ребенок с его глазами… мог быть результатом мимолетной связи, измены и подлости, о которой никто не узнал. Эта версия казалась Светлане Ивановне ужаснее, чем даже его холодный отказ от Ольги. Это было уже не просто легкомыслие, а нечто гнусное, низкое. Если это правда, то он не просто разрушил одну жизнь – он испоганил две. И его вина перед погибшей семьей возрастала стократ. Это было уже слишком. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накатил на нее, заставив на мгновение сомкнуться веки. «Неужели мой сын способен на такое?»

Она отбросила телефон, как раскаленный уголь. Нет, звонить сейчас было нельзя. В ее голосе он мгновенно уловил бы это смятение, этот ужас. Она не могла говорить с ним, пока не пришла в себя. Светлана Ивановна заставила себя дышать глубже. Она подошла к бару, налила в хрустальный стакан чистейшей воды и выпила ее медленными глотками, чувствуя, как холод разливается внутри, усмиряя панику. Она снова стала анализировать, отбросив эмоции. Нет. Слишком много совпадений. Девушка за рулем – почти вылитая Ольга, но видно, что это другой человек. Более твердый, собранный. В ее движениях, когда она вынимала ребенка из машины, была не нежность влюбленной, а уверенная, почти материнская забота. И подросток рядом… Все складывалось в картину семьи, пережившей страшную трагедию. Картину выживания.

И тогда ее осенило. Это не связь. Это спасение. Сестра Ольги, после гибели семьи взяла на себя заботу о племяннице. О его дочери. О той, что родилась от его романа с Ольгой. Ольга была беременна. Она не сказала ему. А может, и хотела, но не успела… Или он, поглощенный своими интрижками, просто не придал значения ее словам? Неважно. Факт оставался фактом: у него была дочь. Ее внучка.

Версия о связи с сестрой рухнула под тяжестью этой, куда более правдоподобной и, как ни странно, светлой версии. Чувство облегчения было таким мощным, что она снова опустилась в кресло. Нет, ее сын не был тем исчадием ада, каким она его на мгновение представила. Он был просто слепым, самоуверенным и жестоким по недомыслию повесой, чья ошибка имела такие далеко идущие последствия.

Теперь ее решение было окончательным и непоколебимым. Она взяла телефон снова. Дрожь в руках исчезла. Ее голос, когда Ян ответил, был спокоен, но в его тембре висела стальная струна, не терпящая возражений.

– Ян, – произнесла она, отчеканивая каждое слово. – Как только ты освободишься, немедленно приезжай в родительский дом. Брось все и приезжай. Это не обсуждается.

Она не стала что-либо объяснять. Просто положила трубку.

Ян, с другой стороны связи, застыл на мгновение. Он не слышал в голосе матери ни истерики, ни слез. Он услышал тот самый тон, который она использовала в крайне редких, поистине судьбоносных ситуациях. Тон, который помнился ему с детства и который предвещал не скандал, а нечто гораздо более серьезное. Что-то, связанное с волей отца, с семьей, с наследием. Не задавая лишних вопросов, отменив ближайшую встречу, он развернул свой мощный автомобиль и направился за город, в тот самый дом, который теперь казался ему не убежищем, а местом, где его ждал новый, неведомый приговор.

Глава 9.

Дорога в родительский дом показалась Яну бесконечно долгой. Он мчался по загородному шоссе, давя на газ, но время словно растянулось. В голове, помимо воли, прокручивались возможные причины экстренного вызова.

«Опять, – с горькой досадой думал он, сжимая руль. – Опять этот разговор. Свадьба. Долг. Продолжение рода. Неужели она не понимает? Неужели не видит, что все это теперь – пустой звук?»

Он представлял себе мать – изможденную горем, но несгибаемую в своей воле. Ее последние слова в трубке прозвучали не как просьба, а как приказ следователя, вызывающего на допрос. Что она придумала на этот раз? Новую кандидатку в невестки из «подходящей» семьи? Или решила устроить сцену отчаяния, давя на чувство вины перед памятью отца?

Каждая мысль обжигала его изнутри. Он был уставшим, измотанным самоедством и работой. Ему казалось, что он достиг дна, и теперь его единственной задачей было просто нести этот груз. А тут – мать со своими вечными попытками «вернуть его к жизни», не понимая, что той жизни, что была раньше, больше нет. И быть не может.

Он резко затормозил у знакомых чугунных ворот, которые бесшумно разъехались перед ним. Подъехав к парадному входу, он выключил двигатель и несколько секунд сидел в гробовой тишине салона, собираясь с духом. Что бы его ни ждало за этой дверью, он был готов дать отпор. Он не позволит снова растревожить свои раны.

Ян вошел в дом. Прохладный, насыщенный ароматами старого дерева и полевых цветов воздух встретил его, как всегда. В огромной гостиной с высокими потолками было тихо. И тогда из глубины комнаты, из-за спинки кресла, раздался ее голос. Спокойный, но с тем самым стальным стержнем, который он ненавидел и уважал одновременно.

– Ян, – Светлана Ивановна не стала тратить время на приветствия. Она сидела, выпрямив спину, и ее взгляд был пристальным и неумолимым. – Ответь мне прямо, как мужчина. И не ври. Ты, помимо Карины, не уложил ли тогда в свою постель еще и младшую сестру Ольги? Как ее… я забыла имя.

Повисла тишина, густая и звенящая. Ян застыл на месте, словно его ударили обухом по голове. Секунда ушла на то, чтобы осознать чудовищность услышанного. И тогда внутри него что-то взорвалось. Вся накопленная усталость, боль, злость на себя и на эту несправедливую жизнь вырвалась наружу в одном-единственном, сорвавшемся на крик вопле.

– Ты меня вообще что ли считаешь последним уебком, мама?! – его голос грохотом прокатился по просторной гостиной, отразившись от портрета сурового Доната Вацловича. – Я далеко не подарок, я знаю! Я – сволочь, подлец, кобель я все это про себя знаю! Но не до такой же степени, блядь, урод! Ее младшую сестру? Да ты с ума сошла!

Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Его трясло от ярости и оскорбления. Это было хуже, чем все ее упреки. Это было падение на такую глубину подлости, до которой он, как ему казалось, не мог дотянуться даже в самые свои темные времена.

И тут он увидел странную вещь. Вместо того чтобы вспылить в ответ или расплакаться, или упрекнуть его в нецензурной брани, Светлана Ивановна… расслабилась. Напряжение, которое чувствовалось в ней с самого начала, ушло. На ее изможденном, но все еще прекрасном лице появилось выражение… облегчения. Да, именно так – глубокого, всепоглощающего облегчения. И в ее глазах вспыхнул тот самый торжествующий огонек, который он видел лишь тогда, когда она выигрывала самые сложные и важные битвы.

Именно с этим выражением, медленно поднимаясь с кресла, она и произнесла свои следующие слова. Слова, которые обрушили его мир сильнее, чем тот давний взрыв.

– Хорошо, – сказала она тихо, но так, что каждый звук был отчеканен, как на стали. – Тогда слушай и не перебивай. У тебя есть дочь. Которую родила тебе Оля. Сегодня я видела ее с сестрой Оли.