Тата Шу – Измена. В тени его глаз (страница 8)

Конечно, Светлана Ивановна не могла и предполагать, что с Ольгой, которая ей искренне нравилась своей красотой, искренностью и теплом, и всей ее семьей произойдет такая чудовищная трагедия. Мысль об этом заставляла ее сжиматься от ужаса и собственной беспомощности. Ее тактика была не в том, чтобы воскресить призрак погибшей девушки, а в том, чтобы использовать образ утраченной возможности, как укор, который заставит Яна очнуться. Она доносила до сына не просто свое материнское желание видеть его женатым, а последнюю волю Доната, его отцовский наказ: он должен жениться и продолжить род Одоевских. Для Светланы Ивановны это был не просто социальный долг аристократической семьи, а залог того, что их сын не останется один в своем ледяном замке, что у него появится то, что спасло их с Донатом в самые трудные времена – настоящая семья, любовь, ради которой стоит жить и бороться.

Выйдя из комнаты после той страшной ссоры с гордо поднятой головой, она прислонилась к стене в коридоре и закрыла лицо ладонями, давая волю тихим слезам. Она рисковала, она ранила своего мальчика, но она верила – выплывет. Он был Одоевским. И он должен был найти в себе силы не только для того, чтобы сохранить капитал, но и для того, чтобы возродить свою душу. Иначе все их состояние, все их могущество не имело ни малейшего смысла. Стоя за закрытой дверью, Светлана Ивановна давала выход отчаянию, но уже через несколько минут ее ум, отточенный годами жизни рядом с Донатом, холодно и четко анализировал ситуацию. Ее слова о Янине были не просто попыткой уколоть сына. В них крылась вторая, и более важная, часть правды, которую она пыталась до него донести.

Она видела, насколько Янина сильна. Видела ее стальную хватку, ее холодный, почти отеческий ум. Дело Вацлова Одоевского, которое Донат с такой кровью и потом поднимал из послевоенных руин, а затем переносил на русскую почву, было в надежных руках. Пока. Но Светлана Ивановна понимала то, что Ян в своем самобичевании отказывался видеть: Янине одной не справиться. И причина была проста – она была женщиной.

Рано или поздно, как бы ни была она холодна и расчетлива, Янина встретит мужчину. Выйдет замуж. Родит детей. И как бы ни был силен ее дух, ее энергия, ее время неминуемо разделится. Она больше не сможет жить только бизнесом, сталь ее воли будет вынуждена гнуться, подстраиваясь под хрупкие стебли новых жизней – своих детей. И что тогда будет с делом? Оно перейдет к мужу? Чужаку, который получит в приданое за Яниной их семейную империю? Или она, разрываясь между детской и советом директоров, начнет терять контроль? Донат выстраивал эту империю для рода Одоевских в России, а не для какого-то неизвестного фонда или ловкого зятя.

Их внуки… Мысль о них заставляла сердце Светланы Ивановны сжиматься от щемящей боли и тоски. Она так хотела их нянчить. Передать им семейные истории, научить их польским колыбельным, которые ее научила петь мать Доната, показать им портрет сурового Доната Вацловича и рассказать, как он, преодолевая страх и неуверенность, строил для них это будущее. Но эти внуки были призраками, миражом. От Янины они, возможно, будут, но будут ли они Одоевскими? Или они получат другую фамилию и их сердца будут принадлежать другому роду?

А Ян… Ян был носителем имени. Он был Одоевским. Его сын, его кровь, продолжила бы род и дело в их исконном, неразрывном виде. Его сын унаследовал бы не только состояние, но и фамилию, и долг, и ту самую стальную волю, что светилась в его серых глазах. Без этого вся их империя – все эти заводы, счета, акции – превращалась в бессмысленную груду камней, оставшуюся от недостроенного храма. Храма, у которого не оказалось продолжателей.

Именно это она и пыталась донести до Яна своим жестким, почти жестоким напором. Она заставляла его смотреть не в прошлое, в котором он утопал в чувстве вины, а в будущее. В будущее, где он был последним мужчиной в роду, на ком заканчивалась прямая линия. Его долг перед памятью отца был не просто в том, чтобы жениться. Его долг был в том, чтобы возродить род. Найти ту самую женщину, которую он сможет полюбить так, как его отец любил ее, Светлану, и подарить им всем – и живым, и мертвым – то будущее, ради которого Донат Вацлович Одоевский прожил свою тяжелую, но великую жизнь.

Глава 8.

Молитвы Светланы Ивановны Одоевской не были похожи на традиционные церковные обращения. Они были тихими, отчаянными монологами, которые она вела с памятью о Донате, с несправедливой, как ей казалось, Вселенной. Это были требования, почти ультиматумы, брошенные в безразличное небо: «Дай ему шанс. Дай мне внуков. Продолжи наш род. Иначе для чего все это? Ради груды денег и пустого дома?»

И будто в ответ на этот безмолвный, но страстный зов, судьба сделала свой первый, почти незаметный ход. Был хмурый осенний день. Светлана Ивановна возвращалась с благотворительного вернисажа. В ее «Мерседесе», отгороженном от шума города тонированными стеклами, царила тишина. Они попали в многокилометровую пробку на Садовом кольце. Светлана Ивановна с тоской разглядывала мир за стеклом. Ее мысли, как всегда, крутились вокруг Яна. Он стал еще мрачнее после их последнего разговора. Видеть, как сын отстранился, было невыносимо.

Внезапно ее взгляд скользнул по соседнему ряду, где также замер в пробке юркий, невзрачный красный хэтчбек. И тогда она увидела их. За рулем сидела девушка. Строгое, лишенное косметики лицо, собранные в небрежный хвост волосы. И в этом лице – живое, почти мистическое воспоминание. Черты – овал лица, разрез глаз, линия бровей – были удивительно, до боли знакомыми. Это было лицо Ольги. Не точь-в-точь, смягченное молодостью и одухотворенное другой, более твердой энергией, но основа была та самая. Светлана Ивановна на мгновение застыла, почувствовав легкое головокружение от этого призрака из прошлого. Но настоящее потрясение ждало ее на заднем сиденье. В детском автокресле сидела маленькая девочка. Лет четырех. Пухлые щеки, золотистые волосы, собранные в два смешных хвостика. Девочка что-то увлеченно рассказывала девушке за рулем, размахивая плюшевым зайцем. И в этот момент она повернула головку. И Светлана Ивановна увидела ее глаза. Огромные, светло-серые. Прозрачные, как зимнее небо, с темными лучиками вокруг зрачка. Глаза, в которых читалась глубокая, почти недетская серьезность. Точная копия глаз Доната. Глаза Яна. Глаза Янины. Та самая родовая печать Одоевских, которую невозможно спутать ни с чем.

Эти знаменитые «одоевские» глаза смотрели на мир с личика, которое было миниатюрным, изящным портретом Ольги. Сочетание было одновременно поразительным и пугающим. В этой маленькой девочке причудливо и неоспоримо слились две линии, две судьбы, которые Ян когда-то так безжалостно разорвал.

У Светланы Ивановны перехватило дыхание. Мир упал под колеса двух автомобилей. Логика, холодный расчет, мгновенно выстроили цепь умозаключений. Девушка за рулем, похожая на Ольгу. Девочка с ее чертами и глазами Одоевских. Возраст… Да, примерно четыре года. Взрыв, унесший жизнь Ольги, случился три года назад. Мысль была столь оглушительной, что Светлана Ивановна на мгновение закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, пробка чуть сдвинулась, и хэтчбек начал медленно перестраиваться, намереваясь свернуть в сторону одного из крупных торговых центров.

Инстинкт, мощный и неоспоримый, заглушил в ней все остальное.

– Владимир, следуйте за той красной машиной, – ее голос прозвучал тихо, но с такой железной ноткой, что водитель, старый служака, лишь кивнул и плавно начал маневр.

Они ехали за хэтчбеком, как тень. Светлана Ивановна не сводила глаз с заднего стекла, где мелькало личико девочки – лицо погибшей, несостоявшейся жены сына с глазами ее собственной семьи. Это зрелище вызывало странное, щемящее чувство вины и надежды.

Хэтчбек припарковался на почти пустой в этот будний день площадке. Светлана Ивановна приказала водителю остановиться поодаль.

Она наблюдала, как из машины вышла девушка-водитель. Та самая, двойник Ольги, но движущаяся с иной, спортивной уверенностью. Она открыла заднюю дверь, ловко расстегнула ремни, надела шапочку на головку девочки и взяла девочку на руки. Та самая девочка, в чьем облике жили и ее погибшая мать, и ее собственный сын. Девочка обвила ее шею ручками, доверчиво прижалась. Потом из пассажирской двери вышел подросток – крепкий парень с угрюмым, но красивым лицом. Он подошел к девушке, взял малышку на руки, чмокнув ее в щеку. Это было очень трогательно.

И тут Светлана Ивановна увидела их всех вместе. Маленькая семья. Девушка, невероятно похожая на Ольгу. Подросток, в котором угадывались черты погибшего отца Колосовых. И девочка… живое доказательство того, что связь между их семьями не прервалась, а была запечатлена в этом ребенке.

Они направились ко входу в торговый центр. Светлана Ивановна не стала выходить. Не подошла. Не представилась. Любой неверный шаг сейчас мог все разрушить. Она сидела в полумраке салона и смотрела, как они скрываются за стеклянными дверями. В ее груди бушевал ураган – шок, невероятная, щемящая радость и жгучее любопытство.

– Домой, Володя, – наконец произнесла она, и голос ее звучал устало, но торжествующе.