Тата Шу – Измена. В тени его глаз (страница 3)

Но очень скоро блеск начал тускнеть, обнажая пустоту. Карина была не хранительницей очага, а его самым затратным декоратором. Их пентхаус превратился в проходной двор. Пока Ян пропадал на встречах, Карина собирала свои «салоны» – такие же яркие, пустые и алчные, как она сама. Слухи о ее разгульном образе жизни, флирте с молодыми моделями и тренерами доходили до Яна, но он лишь отмахивался. Его это не задевало. Так жили все в его кругу. Жена – для статуса и приличий, любовницы – для удовольствия. Он считал, что они с Кариной достигли идеального консенсуса.

Он не понимал, какое «счастье» ему досталось. Счастье, построенное на предательстве, оказалось фальшивым. Рядом с Кариной его не охватывала та всепоглощающая страсть, что с Ольгой. Не было и тени той хрупкой нежности, той готовности раствориться в нем, которую он с таким пренебрежением отверг. Карина не горела – она потребляла. И в ее обществе он начал чувствовать себя не властителем, а всего лишь самым крупным активом в ее коллекции.

Отец Яна, старый аристократ с железными принципами, был одним из первых, кто разглядел катастрофу. Он вызвал сына в свой кабинет, уставленный фамильными портретами и дубовыми панелями.

– Ян, – начал он, отложив сигару. – Эта… Карина. Она – сорная трава. Красивая, но без корней и чести. Ты позволил ей слишком много. Нужно было держать свое супружеское ложе в узде, а не менять его на первое попавшееся. Ты потерял такую девушку, как Ольга… – Донат Вацлович покачал головой, в его глазах читалось редкое разочарование. – Она была из хорошей семьи, чистая, преданная. В ней была сила. А эта? Она сгубит твое имя. Имя, которое наши предки веками берегли.

Мать Яна, женщина с утонченными манерами и стальным стержнем, была не менее категорична. За чашкой чая она сказала сыну прямо:

– Ты опозорил нашу семью, Ян. Тем, что выставил напоказ свою беспринципность. Жениться на подруге брошенной невесты? В тот же день, в том же месте? Это дурной тон. Это – плебейство. Ольга была бы достойной наследницей нашего рода. А эта… – она брезгливо поморщилась, – она пахнет дешевыми духами и скандалом.

Слова родителей, как холодная вода, окатили Яна. Он начал смотреть на Карину другими глазами. Ее громкий смех теперь резал слух, ее наглый взгляд – раздражал. Он заметил, как она смотрит на его друзей, оценивая их кошельки и возможности. Их брак стал полем битвы амбиций и взаимных унижений. Развод был громким, как и все, что они делали. Карина, почуяв, что ее «золотой век» под угрозой, наняла самых дорогих адвокатов. Пресса смаковала подробности: тайные счета, подставные фирмы, компрометирующие фото и видео с обеих сторон. Скандал достиг такого масштаба, что даже хладнокровный Ян был вынужден отступить, лишь бы поскорее закрыть эту позорную страницу.

Отступные, которые он выплатил Карине, были астрономическими. Они поставили жирную точку в этом браке, длившемся чуть более года. Когда бумаги были подписаны, Ян стоял у окна своего нового, еще более уединенного пентхауса. За спиной остался бракоразводный процесс, отголоски скандала, пустая квартира и горькое послевкусие.

Именно в этой тишине его впервые настигло прозрение. Он потерял не просто «ту девушку». Он потерял Ольгу. Ту, что смотрела на него с обожанием, а не с расчетом. Ту, что готова была отдать ему все, а не взять как можно больше. Он променял настоящее чувство на дешевую подделку, приняв страсть Карины за влюбленность, а ее алчность – за понимание его мира. Ян понимал, что не любил Ольгу, но она стала бы достойной, верной женой. И та страсть, что он испытывал к Ольге, со временем могла бы превратиться в более глубокое чувство.

Он выбросил алмаз, приняв за него блестящую стекляшку. И теперь, когда суета улеглась, он остался наедине с холодным осознанием своей ошибки. Ошибки, которую уже нельзя было исправить. Ольга исчезла из его жизни навсегда, оставив после себя лишь призрачное «что, если бы…» и жгучую, бесполезную досаду. Он был королем, проигравшим свою королеву в первой же, самой важной партии, и теперь его трон казался ему невероятно одиноким.

Тем временем, пока в мире Одоевских кипели страсти из-за развода, скандалов и дележа миллионов, в просторной, уютной квартире Колосовых царила совсем иная, теплая и хлопотная суета. Приближался первый в жизни маленькой Тины настоящий праздник – ее день рождения.

Илья под руководством отца Петра Николаевича надувал разноцветные шарики, изображая суровую концентрацию, но на его лице то и дело прорывалась улыбка. Приехавшие из другого города родители Нины Андреевны навезли подарков своей правнучке. Нина Андреевна и ее мама, бабушка Анна, на кухне колдовали над праздничным тортом в виде зайки, заливая белоснежную глазурь и споря, достаточно ли ягод для усов. Петр Николаевич с тестем, Андреем Степановичем, устанавливали в гостиной новую качельку для именинницы – главный и тщательно скрываемый сюрприз.

Ольга, с сияющими от счастья глазами, кружила по квартире с Тинкой. Девочка, одетая в крошечное розовое платьице, хохотала, хватая маму за волосы. В воздухе пахло ванилью, свежей выпечкой и предвкушением праздника. Это был их мир – крепкий, любящий, цельный. Островок счастья, который они выстроили вопреки всему.

Не хватало только Полины. Она задержалась на работе – срочный проект, обещала быть к самому началу, к семи. Ольга то и дело поглядывала на часы, мысленно подгоняя сестру.

Полина действительно мчалась сломя голову. Проклиная начальство и дедлайны, она неслась по вечернему городу, прижимая к себе плюшевого зайку – подарок для племянницы. Она представляла, как Тина ахнет, как засмеется Илья, как мама покачает головой, мол, «опять деньги на ветер». Она улыбалась, торопясь домой, в свое тепло, в свою крепость.

Она припарковалась у своего подъезда, как всегда, и уже собиралась вытащить ключи, когда странный гулкий звук, похожий на подземный удар, заставил ее вздрогнуть. Земля под ногами дрогнула. И тут же, из окон ее подъезда, вырвался сноп огня, и грохот, оглушительный, разрывающий мир на части, обрушился на нее. Стекло в соседних домах звенело, падая на асфальт дождем осколков. Сработала сигнализация машин. А потом – тишина. На секунду. И потом – крики.

Полина застыла, не в силах осознать. Ее подъезд. Из развороченного бетона и искореженного металла валил черный, едкий дым.

– Нет… – прошептала она. – Нет, нет, нет…

Потом ее как будто отпустило. С диким, животным криком: «МАМА! ОЛЯ! ИЛЬЯ!» она рванулась вперед, к горящему зиянию, где еще минуту назад была дверь в ее дом.

Ее схватили за руки. Сильные руки соседей, подоспевших пожарных.

– Отпустите! Моя семья там! Там моя сестра! Ребенок! – она билась, царапалась, пыталась вырваться, глаза ее были полны безумия и ужаса. Ее не пускали. Адское пекло и опасность обрушения были очевидны даже в ее помутневшем сознании.

Она наблюдала, как в огне и дыму работают спасатели, как выносят тела, укрытые брезентом. Каждое такое тело было для нее ударом ножом. Она уже не кричала. Она сидела на холодном бордюре, обняв своего плюшевого зайку, вся в пыли и саже, и беззвучно шептала их имена, превратившись в одно сплошное, живое страдание. У нее не осталось ничего. Все. Вся ее вселенная была в том пекле.

И вот, спустя часы, которые показались вечностью, один из спасателей, его лицо было черным от копоти и боли, подошел к ней. В руках он держал что-то завернутое в огнеупорное одеяло.

– Девушка… – его голос был хриплым от усталости. – Вы… Полина?

Она не могла говорить, лишь кивнула, уставившись на сверток.

– Мы нашли ее… в дальней комнате. Завалило шкафом, он принял на себя удар балки… Видимо, родилась в рубашке. Она… жива.

Он осторожно развернул край одеяла. Оттуда пахнуло дымом и пылью. И показалось личико. Запачканное, в царапинах, но живое. Светло-серые, испуганные глаза Тины смотрели на тетю, не моргая. Полина издала звук, похожий на стон. Она протянула дрожащие руки и прижала теплый, живой комочек к своей израненной груди. Тина тихо захныкала.

Вот он – единственный осколок ее разбитого мира. Единственная ниточка, связывающая ее с тем, что было ее жизнью. Ее племянница. Ее дочь теперь. Ее крошечная, хрупкая и невероятная причина жить дальше. Среди пепла, боли и невыносимой утраты, судьба, жестокая и милосердная одновременно, оставила им друг друга.

Глава 4.

Полина сидела на бордюре, прижимая к себе Тину, закутанную в спасательное одеяло. Мир вокруг был хаосом – сирены, крики, гулкая команда пожарных, приглушенный плач соседей. Она не чувствовала ни холода сентябрьской ночи, ни шока, ни собственного тела. Она была пустой скорлупой, в которой звенела лишь одна мысль: «Все погибли».

К ней подошел медик в заляпанной грязью форме.

– Девушка, вам нужно в больницу. И ребенка обследовать. Поехали с нами.

Она молча позволила поднять себя. Ее усадили в санитарную машину, передали на руки Тину. Девочка, измученная и напуганная, наконец, заснула, уткнувшись личиком в шею тети. Полина смотрела в маленькое окошко реанимобиля на удаляющиеся руины своего дома, своего счастья. Огонь уже потушили, и от здания оставался лишь черный, дымящийся скелет, остов былой жизни. В ее глазах не было слез – только пустота, более страшная, чем любая боль. Двери «скорой» закрылись, и машина, включив сирену, помчалась в сторону больницы, увозя последних оставшихся в живых из семьи Колосовых.