Тата Шу – Измена не финиш (страница 3)

– А-а-а-а! Да пошёл ты! Все вы пошли! – Она, не помня себя, начала лупить «его». Своими маленькими, бесполезными кулачками – по его груди, по плечам, по руке, которая лежала на сиденье между ними. Это было не нападение. Это был слепой, яростный выплеск отчаяния. – Кобели! Уроды! Я семь лет! Семь! Стирала, готовила, а он… он с этой… этой проституткой в розовых уггах! Прямо у меня на глазах! У МИШКИ ИЗ АНАПЫ!

Она била, захлёбываясь рыданиями, слова лились потоком, абсурдные и страшные в своей откровенности.

– А ты! Ты тоже! Сидишь тут в своей тачке дорогой и орешь! А я никому не нужна! Ни-ко-му! Я дура! Я была бесплатной уборщицей с функцией секса! Только теперь функцию передали другой! В УГГАХ! А ОНА ЕМУ ОТСОСАЛА НА МОИХ ГЛАЗАХ!

Она выдохлась, обмякла, но кулаки ещё судорожно сжимались и разжимались, ударяя по его плечу уже без силы. Слёзы и сопли текли по лицу, пачкая и её, и, возможно, его дорогую куртку.

Мужчина молчал всё это время. Не останавливал её, не отмахивался. Он просто сидел и принимал эти жалкие удары, глядя на неё с тем же ошеломлённым, пристальным вниманием. Его ярость куда-то ушла, сменившись какой-то жёсткой, аналитической концентрацией. Он слушал. По-настоящему слушал этот крик расплюснутой души, принимая на себя удар за всех накосячивших мужиков.

Когда она замолчала, всхлипывая и пытаясь стереть лицо рукавом, он тяжело выдохнул.

– Угги, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала не издевка, а какая-то усталая констатация чудовищного факта. – Розовые. Прямо у плюшевого мишки.

Еся, не открывая глаз, кивнула, издавая ещё один жалкий всхлип.

Он потёр переносицу, оглядел салон, эту трясущуюся, размазанную девчонку в непарных ботинках, которая только что пыталась избить его за все грехи мужского рода.

– А ты наплюй на этого козла и отсоси сама кому-нибудь другому. Будете квиты. – Выдал бычара.

А Еся впала в ступор. Она смотрела на этого мужика и вдруг что-то в её взгляде зелёных глаз сверкнуло.

– А у вас есть выпить, прямо сейчас. – Выпалила она.

– Ееессть… – неуверенно выдал бык.

Он подумал, что ей действительно не помешает сейчас дёрнуть. Хоть немного.

Он потянулся и достал бутылку коньяка. Молча открыл и протянул девушке.

Она молча взяла сделала глоток, поперхнувшись, перевела дух и присосалась к бутылке.

– Эээ… Хватит.

Герман отнял у девчонки бутылку и спросил:

– Тебя как зовут?

– Е…ик…ся, – ответила девушка.

– А меня Герман. Вот и познакомились.

Еся перевела ещё раз дух. Достала салфетки и вытерла лицо. Она вскинула на него взгляд. Её глаза захмелели. А Германа повело.

И вдруг девушка протянула руку к его ширинке, ловко расстегнула молнию и засунула свою нежную ручку к нему в трусы… И у него тут же встал. А он сидел как парализованный. Она выпустила пленника на волю. Не успел он опомниться как её мягкие, пухлые губы обхватили его возбуждённый член.

Её волосы цвета спелой пшеницы, до этого собранные в небрежный хвостик, рассыпались по его бёдрам живым, шелковистым водопадом. Каждое прикосновение прядей к нему было как удар током – неожиданным и парализующим. Герман вцепился пальцами в кожаную обивку сиденья, его взгляд упёрся в потолок салона. Мир сузился до этого безумного, пьяного тепла, до немой, всепоглощающей нелепости происходящего. Его тело отозвалось с животной быстротой, о которой он позже будет вспоминать со стыдом и изумлением. Контроль, его верный спутник, рухнул в одно мгновение. Он кончил, резко и глубоко, с подавленным звуком, больше похожим на выдох от удара. В глазах потемнело.

Еся откинулась на спинку, её губы блестели. В её взгляде, мутном от алкоголя и шока, не было ни триумфа, ни даже осознания содеянного. Только пустота и усталость вселенского масштаба. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, бессознательным жестом, и через секунду её веки сомкнулись. Дыхание стало ровным и тяжёлым. Она вырубилась, сраженная коктейлем из адреналина, коньяка и собственного отчаянного, идиотского поступка.

Герман сидел, не двигаясь, пытаясь перезагрузить мозг. Пахло коньяком, дорогой кожей, женскими духами и… им. Звенящая тишина в салоне была оглушительной.

– Ну вот и познакомились, блядь, – прошипел он сам себе, горько и сдавленно. Он поправил одежду, движения были резкими, угловатыми. Все его проблемы – китайцы, разбитый бок машины, проваленные переговоры – куда-то испарились, замещённые одним ярким, абсурдным фактом: в его машине спит незнакомка, которая только что пыталась покончить с собой, а потом… сделала «это».

Он глянул на неё. На бледное, испачканное слезами и размазанной тушью лицо, на тонкую шею, на беспомощно повисшую руку. Она выглядела хрупкой, как брошенная кукла. И абсолютно ничейной.

Мысли о том, чтобы отвезти её в больницу, вызвать полицию или просто высадить у первого попавшегося кафе, отлетели, как шелуха. В нём, всегда расчётливом и холодном, проснулось что-то древнее, хищное, собственническое. Это был не порыв благородного спасателя. Это было решение хозяина, нашедшего на дороге что-то ценное, хоть и побитое. «Его» машину разбили. «Его» планы поломали. «Его»… вывели из себя. Так пусть теперь это будет «его» головная боль. «Его» забота. «Его»… что-то.

«Попала под колёса – теперь моя», – промелькнуло у него в голове с жестокой простотой.

Он вышел, пересел на водительское место, резко завёл двигатель. Машина, помятая, но послушная, дрогнула. Он даже не взглянул на повреждённый бок. Он погнал её не в город, не в сервис. Он повернул на загородное шоссе, к своему дому – большому, холодному и абсолютно пустынному особняку за городом.

Еся не просыпалась. Её кренило на поворотах, но она лишь тихо постанывала во сне. Герман смотрел на дорогу, но видел только её: эти зелёные глаза, полые от горя, и эти губы… Его пальцы сильнее сжали руль. В голове была одна мысль, навязчивая и чёткая: «Она». Всё остальное улетучилось. Китайцы, бизнес, ярость – всё отступило перед этой странной, пойманной в свете фар птичкой со сломанным крылом. Он не знал, что будет делать с ней завтра. Но сегодня он везёт её домой. Потому что она теперь его. Его трофей. Его проблема. Его новая, безумная и необъяснимая точка отсчёта.

Глава 5.

Чёрные ворота с камерами и острыми коваными завитками бесшумно разъехались перед его машиной, приняв её, как родную, помятую и пыльную. Он въехал на свою территорию. Не участок, не дачу – именно территорию. Аккуратные газоны, спящие под слоем инея, тёмные контуры хвойных деревьев, выстроенных в строгую линию, и в глубине – серый, угрюмый дом тёмными окнами, похожий на спящую крепость.

Герман заглушил мотор у входа. В наступившей тишине был слышен только её ровный, тяжёлый сонный выдох. Он сидел минуту, глядя на освещённое крыльцо, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. Не вышло. Всё ещё пахло её духами, коньяком и сексом. Он выбрался из машины, обошёл её, рывком открыл заднюю дверь. Еся сползла на бок, щека прижалась к коже сиденья. Он наклонился, поддел её одной рукой под спину, другой под колени и вытащил. Она была легче, чем он ожидал. Хрупкий, беспомощный сверток из ткани и тёплой плоти.

Неся её к дому, он думал. Мысли были тягучими и обрывистыми.

«Ничего себе… Посоветовал отсосать кому-нибудь… А она, блядь, мне… На, получай… Идиотка. И я идиот. Кто вообще так знакомится?»

Ноги были негнущимися, как столбы, но он шёл твёрдо, не спотыкаясь. Ключ от электронного замка щёлкнул, тяжёлая дверь отворилась, впуская их в просторный, холодный от отсутствия жизни холл.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, не включая яркий свет, ориентируясь по слабой подсветке ночников. Его спальня была такой же большой, пустынной и безличной, как и весь дом: огромная кровать с тёмно-серым покрывалом, пара стульев, тяжёлые шторы, глухой телевизор на стене.

Он подошёл к кровати и осторожно опустил её на покрывало. Она даже не пробормотала, лишь уткнулась лицом в прохладный шёлк подушки. Герман стоял над ней, глядя, как её грудь медленно поднимается и опускается.

Потом, с какой-то методичной, даже педантичной осторожностью, он наклонился и стащил с её ног те самые ботинки, надетые не на ту ногу. Один упал на ковёр с глухим стуком, второй он снял тише. Её носки были тонкими, промокшими. Он дотронулся до ступни – кожа ледяная. Его лицо на мгновение исказила гримаса, в которой было что-то от досады и чего-то похожего на ответственность.

Он не стал её раздевать. Не стал трогать её пальто, джинсы, свитер. Мысль была проста и ясна: «Пусть проспится. Разберёмся утром. А там… увидим».

Он потянул одеяло из-под неё, накрыл её с ногами, хорошо укутал, подоткнув края. Потом отступил на шаг и замер. Она лежала посреди его гигантской кровати, крошечная и чужая, с растрёпанными пшеничными волосами, раскиданными по его подушке. Она нарушила безупречный, холодный порядок его убежища. Она принесла сюда запах улицы, слёз, чужих проблем и своего безумия.

Герман повернулся и вышел из спальни, прикрыв дверь, но не до конца. Оставил щель. На всякий случай. Спустился вниз, в кабинет, налил себе чистого виски. Выпил залпом, чувствуя, как огонь растекается по жилам, но не приносит успокоения. Он сел в кресло, откинул голову. Перед глазами снова стояла она: сначала – шагнувшая под колёса с пустым взглядом, потом – яростно колотящая его кулачками, потом… Потом опустившаяся перед ним в тесном салоне его машины.