Тата Шу – Измена не финиш (страница 2)

– Извините, – прошипела девица и юркнула в прихожую.

Лёша стоял посреди комнаты, с лицом человека, которого только что ударили табуреткой по голове. Штаны были застёгнуты криво.

– Есь… это не то, что ты подумала…

– Я подумала, что какая-то девушка в уггах делает тебе минет в нашей комнате, – Еся сказала это удивительно спокойно, как будто читала диагноз с медицинской карты. – Это то, что я подумала. Я ошиблась?

– Ну… технически… нет, но…

– Тогда всё в порядке. Технически.

Она прошла мимо него, как мимо мебели, и достала с верхней полки шкафа большую спортивную сумку – ту самую, в которой когда-то возила форму на физру. Ирония судьбы: тогда она тоже бежала с «поля боя», только от кросса, а не от жизни. Начала собирать вещи. Не с рыданиями, а с методичностью робота-уборщицы. Пять пар трусов, три бюстгальтера (единички, да), носки, тёплый свитер, две футболки, джинсы. Документы из ящика в прихожей: паспорт, СНИЛС, ИНН. Всё, что делало её гражданином и человеком, уместилось в одну сумку. Любимую кружку не взяла – жалко было, что разобьёт.

Лёша молча наблюдал, прислонившись к косяку. Видно было, как в его голове крутятся и гаснут варианты речи: от «останься» до «да ты с ума сошла». В итоге выдавил:

– Куда ты? Ну ладно, я дурак, я сволочь, но мы же можем поговорить! Это ничего не значило!

Еся застегнула молнию на сумке с таким звуком, будто заколачивала гроб.

– Для меня значило. Значит, наш сериал закончился. Пойду искать что-то посвежее.

– Еся, давай не будем истерить! Уже ночь! Где ты будешь ночевать?!

Этот вопрос прозвучал так нелепо, что у Еси впервые за этот вечер дёрнулся уголок губ. Не улыбка, а её бледная тень.

– Не твоя забота, Лёша. Твоя забота сейчас – вымыть пол в комнате. Там, кажется, следы от уггов.

Она натянула первое попавшееся пальто, сунула ноги в ботинки (не на ту ногу, но какая разница) и открыла входную дверь. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, пахнущий свободой и мусоропроводом.

– Есения! – крикнул он ей вдогонку, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, животная паника. Не от потери её, а от того, что привычный, удобный мир рухнул в одну секунду.

Она обернулась в последний раз.

– И кстати, Лёш. Детей кормить я буду не твоих. И грудь, похоже, не вырастет.

Дверь захлопнулась. Не со смачным хлопком мести, а с тихим, окончательным щелчком.

Глава 3.

Еся вышла на улицу. Сумка оттягивала плечо. В кармане пальто звенели ключи – от квартиры, от офиса, от машины, которая осталась ему (потому, что машину подарил им его отец). Все ключи от жизни, которая только что закончилась. Она сделала шаг, потом другой. Первая мысль была не о боли, не о предательстве, а о том, что ночью в их районе не ходит общественный транспорт. Вторая мысль – что телефон разряжен. Третья – что на дворе ноябрь, а на ней тонкие носки и осеннее пальто.

«Измена не финиш, – подумала Еся, глядя на свой пар на морозе дыхом. – Это стартовая прямая. В полной темноте. Без инструкции».

Она двинулась в сторону освещённой магистрали, волоча за собой сумку и тень былой себя. Впереди маячил жёлтый свет «Ашана», работающего круглосуточно. «Там было тепло, светло и продавалось вино. А ещё – розовые угги. На всякий случай.» Возможно, именно там и начинается новая история. Жёлтый свет гипермаркета лился на тротуар неестественно яркой, почти пошлой лужей. Еся стояла на её краю, не решаясь шагнуть внутрь. Сумка врезалась ремнем в плечо, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что разрывалось внутри. Вот сейчас, в этой леденящей тишине между «было» и «будет», на неё и накатило.

Семь лет. Не месяц, не год. Семь лет, как срок у тюрьмы общего режима за преступление, которого она не совершала. Семь лет её юности, самых упругих, пахнущих весной лет, которые можно было потратить на учёбу в другом городе, на глупые поездки автостопом, на провальные стартапы, на любовь к плохим парням, на что угодно! А она их потратила на то, чтобы стать «приложением к Лёшиной жизни.» Она стирала. Горы его носков, трусы, рубашки с пятнами от соуса. Готовила. Завтраки, чтобы он не ходил голодный, обеды с собой, ужины – всегда к его приходу. Гладила. С такой ненавистью к стрелкам на брюках, что могла бы прожечь их взглядом. Мыла, убирала, штопала, напоминала о днях рождения его родственников, выбирала подарки его маме…

Она была не девушкой, не женой. Она была бесплатной сиделкой с функцией секса. И с правом на аванс в виде цветов 8 Марта.

А родители? Её родители. Они же позволили. Смотрели на это как на естественный ход вещей, будто их дочь – нелюбимая падчерица из сказки, которую свезли в лес и оставили на съедение волкам-лентяям. «Главное, чтоб не бил», – вздыхала мама. «Пристроилась девочка, и ладно», – бубнил отец. Их главной заботой было «не быть обузой», не просить денег, не вмешиваться. Они сдали свои позиции с потрохами, лишь бы сохранить видимость мира.

А родители Лёши! О, это был шедевр лицемерия. Они были в восторге. Их ни к чему не приспособленный отпрыск, который в одиннадцатом классе списывал у неё даже сочинение по «Капитанской дочке», жил как паша: ухоженный, накормленный, отглаженный. И всё это – силами бесплатной, любящей (!) рабочей силы. Они откупились маленькой квартиркой и продуктовыми наборами, как платили жалованье горничной. И пока Еся мыла эту их инвестицию, «они сами… наслаждались жизнью». Круизы, спа-отели, рестораны. Мать Лёши как-то обмолвилась, смеясь:

– Я своё уже отслужила, теперь твоя очередь!

Еся тогда смущённо улыбнулась. А надо было бросить в неё тарелкой с её же салатом «Оливье».

В горле встал ком. Не слёз – слёзы были роскошью, на которую у неё не было сейчас сил. Это был ком ярости. Горячей, чёрной, саморазъедающей. Она посвятила лучшие годы, свою энергию, свою заботу системе, которая считала её расходным материалом. Всем было удобно. Лёше – иметь уют и секс. Его родителям – иметь сына на довольствии. Её родителям – не иметь проблем.

«А она, дура, думала, что строит семью. Она строила тюрьму, в которой была и заключённой, и надзирателем.»

Отчаяние схватило её за горло ледяной рукой. «Куда идти? К кому?» Мир вне этой системы оказался пустым, холодным и абсолютно чужим. У неё нет своей квартиры, нет накоплений (общие деньги всегда «копились» на что-то «ему»), нет даже своей машины. Только паспорт, СНИЛС и спортивная сумка.

Ярость вытекала сквозь пальцы, оставляя после себя леденящую, тошнотворную пустоту. Семь лет. Пепел. Ничего. Мир, такой яркий и шумный ещё час назад, сжался до размеров тёмной, воняющей мокрым асфальтом обочины. «Никому не нужная. Никем не любимая. Просто ошибка системы», – эхом отдавалось в черепе.

Её взгляд, мутный и невидящий, упал на дорогу. Чёрный асфальт блестел под жёлтыми фонарями. И по нему ехала машина. Мысли не было. Был лишь чистый, животный импульс к прекращению этого вселенского гула в душе. Ноги сделали шаг сами. С тротуара на проезжую часть. Прямо под колёса.

Визг тормозов разорвал ночь. Нечеловеческий, металлический. Машина дёрнулась, её заднюю часть занесло, и с глухим, дорогим звуком смятого металла она чиркнула боком о бетонный фонарный столб.

Еся застыла, парализованная. Она была жива. Она просто хотела, чтобы всё «перестало». А теперь перестало движение.

Дверь водителя резко распахнулась. Вышел не мужчина. Вырвался. Бычара. Высокий, с резкими, даже жёсткими чертами лица, искажёнными сейчас чистейшей, неподдельной яростью.

– Ты совсем охуела?! – его голос, низкий и хриплый, перекрыл шум улицы. Он не кричал. Он буравил пространство каждым словом. – На дорогу выходить разучилась?!

Он был перед ней в два шага. Большая, сильная рука вцепилась ей в предплечье – не чтобы поддержать, а чтобы удержать, как марионетку. Боль пронзила до кости.

– В машину. Быстро. Пока я тебя сам под колёса не бросил, – прошипел он и почти втолкнул её в открытую заднюю дверь.

Еся рухнула на кожаное сиденье. Запах – новая кожа, холодный металл, мужской парфюм с ноткой перца. Дверь захлопнулась. Но вместо того, чтобы сесть за руль, мужчина, к её ужасу, грузно опустился рядом с ней на заднее сиденье, заблокировав выход. Пространство мгновенно стало крошечным, тесным, наполненным его гневом и её паникой – «ну почему я ещё жива?»

Глава 4.

Герман ехал домой. Злющий как чёрт. Переговоры провалились. Китайцы упёрлись. Уступать не хотят. А ему позарез нужен был с ними договор на партию бытовой техники из Китая. Его сеть с бытовой техникой работала стабильно и прибыльно. Всегда, но Китай ворвался на рынок… Герман ехал и гонял мысли. Как вдруг под колёса шагнуло нечто! Но реакция сработала на пять с плюсом. Визг тормозов и это нечто он втолкнул на заднее сидение своей машины.

Это была красивая девушка, похожая на куклу Барби, но бледная со вселенским горем в глазах.

– Объясняй, – отрезал он, повернув к ней голову. В свете уличного фонаря, падавшего сквозь стекло, его глаза были тёмными, бездонными и абсолютно беспощадными. – Что, любовник кинул? Или просто захотелось адреналина за мой счёт? Говори.

И тут в Есе взорвалось. Весь ужас, вся ярость, вся накопленная за семь лет унизительной «стабильности» рванула наружу. Это была не истерика. Это был сход лавины.