Тата Шу – Измена не финиш (страница 4)

– Еся, – прошептал он в тишину кабинета, пробуя это короткое, странное имя на вкус. Оно звучало как вызов. Как начало чего-то нового, непредсказуемого и очень, очень неудобного.

А наверху, в его кровати, Еся, не чувствуя ни постели, ни тепла одеяла, провалилась в глубокий, беспросветный сон, где не было ни розовых уггов, ни Лёши, ни ледяной дороги. Только тёмная, бездонная тишина.

Герман лёг в гостевой спальне. Просторная, безупречно чистая комната с видом на тёмный сад казалась стерильной и безжизненной после того хаоса, что принёс с собой сегодняшний вечер. Он закрыл глаза, но сон не шёл.

Он был далеко не ангелом в вопросах женщин. Были мимолётные связи, были те, что подольше, но всё это укладывалось в понятные, почти деловые рамки: встреча, взаимный интерес, расставание. Никаких драм, никаких сцен на дорогах, никаких… вот этого всего. Знакомиться? Да ещё «так»? Никогда. Это был какой-то сюрреалистичный порочный круг: он её чуть не сбил, она его избила за всех мужиков мира, а потом… Он провёл рукой по лицу, как бы стирая навязчивое ощущение.

Ворочался больше часа. Потом встал, натянул халат и спустился в кабинет. Включил компьютер, монитор осветил его резкие черты холодным синим светом. Проверил почту – письма от китайских партнёров, от юристов, от менеджеров. Всё это казалось теперь невероятно далёким и неважным. Разложил на столе документы по сделке, попытался вчитаться в цифры. Бесполезно. Перед глазами плыли не условия контракта, а её глаза – зелёные, огромные, сначала пустые, а потом наполненные такой яростной, животной болью.

«Завтрашний день мог принести неизвестно что.» Это осознание висело тяжёлым грузом. Он не знал, кто она на самом деле, какие у неё связи, заявят ли о её исчезновении. Но он уже чувствовал в себе странное, почти инстинктивное право на неё. Она попала в «его» пространство, физически и… иначе. Он не отдаст её просто так обратно в тот ад, из которого она вырвалась.

Мысли путались, но одна сформировалась чётко, холодно и расчётливо. «Семь лет. Готовила, стирала… Сколько ей на вид? Восемнадцать? Двадцать? Не больше. Вся жизнь в окопе быта. Идиотка. Но… сильная. Сильно орала, сильно била… сильно…» Он прервал эту мысленную цепочку, чувствуя, как внизу живота снова пробегает предательский ток.

План начал вырисовываться сам собой, циничный и в то же время… дающий ей шанс.

«Если она ничего не вспомнит… Как никак, уговорила в состоянии неадеквата полбутылки крепкого коньяка, может, и память вырубить. Шок, алкоголь, психологическая травма… Вполне возможно. Тогда…»

Тогда он предложит ей работу. Домработницей. Логично же. Ей явно идти некуда – это читалось в каждом её жесте, в каждой слезе. У неё только спортивная сумка и сломанная жизнь. А у него – огромный, пустой дом, который обслуживает приходящий персонал. Он мог бы нанять её. Поселить здесь. Держать под контролем. Присмотреться.

Это не было благородным порывом спасителя. Это была стратегия хозяина, решившего приручить раненого зверька, найденного на своей земле. Дать ей крышу, еду, обязанности. А там… увидит её реакцию. Увидит, какая она на самом деле, когда проспится и придёт в себя.

Он откинулся в кресле, уставившись в потолок. В голове звучали её слова, выкрикнутые сквозь рыдания: «Я была бесплатной уборщицей с функцией секса!»

Нет, у него она будет просто уборщицей. С зарплатой. Со своими условиями. Без функций. По крайней мере, так он пытался убедить себя.

Но где-то в глубине, под слоями прагматизма и цинизма, шевелилось что-то другое. Любопытство. Интерес к этой странной, отчаявшейся, дикой девочке, которая имела наглость ворваться в его жизнь на такой скорости и с такой силой.

Он погасил свет в кабинете и снова поднялся наверх. Прошёл мимо приоткрытой двери своей спальни. Изнутри доносилось её ровное дыхание. Он постоял в темноте коридора, слушая этот звук. Чужой, но уже впущенный в его крепость.

«Завтра, Еся, – мысленно сказал он в тишину. – Посмотрим, что ты за птица. И куда тебя можно будет посадить».

А пока – тишина, нарушаемая только её сном и его собственными смутными, непривычными мыслями. Впереди был новый день, полный неопределённости, и Герман, впервые за долгое время, не чувствовал себя его полноправным хозяином.

Глава 6.

Герман, может, и вздремнул на пару часов в гостевой, но даже не понял – был это сон или просто отключка от перегруза. Мозг продолжал работать на низких оборотах, прокручивая обрывки вчерашнего. Он встал ещё затемно, когда за окнами только-только начинал синеть предрассветный сумрак.

Без всякой цели он прошёл на кухню – огромное, стерильное пространство из нержавейки и чёрного гранита, которое он почти не использовал. Открыл холодильник. Он был полон – приходящая домработница следила за запасами с военной точностью. Йогурты, свежие овощи, соки, куски мяса в вакуумной упаковке. Всё было чужим и безликим.

«Девчонка встанет с головной болью. Наверняка», – пронеслось у него в голове с неожиданной, почти бытовой заботой. Мысль сама потянула за собой действие. Он нашёл кастрюлю, достал куриную грудку, морковь, лук. Начал готовить. Действия были механическими, но точными. Очистить, залить водой, снять пену. Он не готовил бульон годами, но мышечная память тела, выросшего не в роскоши, сработала. Аромат курицы и лука медленно начал наполнять холодную кухню, делая её чуть более обжитой.

Пока бульон томился на маленьком огне, он вышел в гараж, к разбитой машине. Покопался в бардачке, в автомобильной аптечке. Нашёл упаковку сильных обезболивающих. Взгляд зацепился на заднем сиденье бутылку коньяка. Взяв её спортивную сумку, он резко захлопнул дверь, как будто запирая там вчерашний вечер. Вернувшись на кухню, он поставил рядом с плитой таблетки и стакан воды. Потом сел за островной бар, включил кофемашину. Выпил одну чашку крепкого кофе. Потом вторую. К третьей чашке бульон уже был готов. Герман процедил его, оставив прозрачный, золотистый навар. Посолил, поперчил на автомате. Поставил кастрюльку на подогрев. И сел ждать.

Он просто сидел на высоком барном стуле, спиной к огромному окну, в котором постепенно разгорался зимний рассвет. Руки лежали на холодной столешнице. Он не смотрел в телефон, не включал новости. Он просто ждал. Слушал тиканье современных часов на стене и далёкое, едва слышное шипение конфорки. Ждал, когда она спустится. Это ожидание было непривычным. Обычно он ждал звонков, отчётов, рейсов. Ждал действий от людей, которых нанимал. Здесь же он ждал пробуждения чужой, сломанной жизни, которую сам же и принёс в свой дом. Ждал её реакции. Ждал её взгляда – будет ли в нём ужас, агрессия, стыд или та же пустота?

Мысли снова поползли по накатанной колее. «Если не вспомнит… Предложу работу. Жить здесь. Уборку, готовку. Зарплата. Условия. Контракт. Всё чётко». Но план казался картонным, ненадёжным. Она была непредсказуемой. Та, что шагнула под колёса, а потом устроила такую разборку в его салоне, вряд ли впишется в аккуратные клетки трудового договора.

Он взглянул на лестницу, ведущую на второй этаж. Тишина. Только его собственное напряжённое ожидание гудело в ушах. Он налил себе четвёртую чашку кофе, хотя уже чувствовал, как кофеин колотится в висках. Время тянулось неестественно медленно. Рассвет сменился хмурым утренним светом, залившим кухню серым сиянием.

Герман сидел, охраняя свой тихий, пахнущий бульоном и кофе пост. Охраняя её сон. И пытаясь понять, что же, чёрт возьми, он сейчас делает и почему это чувство ожидания – томительное, нервное – так похоже на азарт перед важной, рискованной сделкой. Только ставкой в этой сделке была не сумма денег, а человек. И проиграть он, кажется, уже не мог позволить себе.

Головная боль была не просто дикой. Она была живым, пульсирующим существом, которое засело у неё за глазами и методично, с тупой злобой, долбило по внутренней стороне черепа. Еся открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого, даже сквозь закрытые веки, света. Где она?

Потолок был высокий, белый, с какими-то строгими карнизами. Не её потолок с трещинкой в форме дракона, которую они с Лёшей придумывали в первое же утро в своей однушке.

Она замерла, боясь пошевелиться, пытаясь вспомнить хоть что-то. Вчера… Вечер. Ушла от Лёши. Сумка. Улица. Холод. Яркий свет «Ашана»… И дальше – провал, переходящий в смутные, обрывочные картины.

Она помнила, как шагнула на проезжую часть. Помнила ослепительный свет фар, впивающийся в сетчатку. Визг. Дикий, металлический. И потом… мужчину. Нет не мужчину, бычару. Высокого, сильного, с лицом, искажённым яростью. Его голос, низкий и хриплый: «Ты совсем охуела?!». Его руку, впившуюся в её предплечье. Потом… салон машины. Запах кожи, коньяка и чего-то ещё. И… и всё. Отрезало. Как будто кто-то взял и вырвал целый кусок плёнки.

Сердце заколотилось, панически и гулко, отдаваясь в висках новой волной боли. Она медленно, с трудом приподнялась на локтях. Комната плыла перед глазами. Большая, слишком большая. Минималистичная, почти пустая. Огромная кровать, на которой она лежала, казалась островом в море тёмного паркета. Она оглядела себя. На ней было надето всё то же, в чём она ушла вчера: джинсы, свитер, даже пальто было расстёгнуто, но всё ещё на ней. Только обуви не было. Носки… на ней были носки. Тонкие, промокшие вчера. Сейчас они были сухие, но от них всё ещё веяло холодом улицы.