Тата Шу – Довесок (страница 2)

- Троицкий, ты чего? — спросил его как-то Петька, с которым они раньше дрались понарошку, а теперь Серёжа разбил ему губу до крови.

- Ничего, — буркнул Серёжа и отвернулся.

Он и сам не мог объяснить, чего. Того, что внутри. Того, что не давало дышать. Той ненависти, которая поднималась в нём при виде любой женщины, любой девочки. Кроме бабушек. Своих двух бабушек — деревенскую, которая пахла молоком и сеном, и городскую бабу Свету, которая теперь смотрела на него с такой тоской, что Серёже хотелось убежать и спрятаться.

Директор школы вызывал отца. Папа приходил хмурый, усталый, слушал, кивал, обещал «поговорить». Дома он пытался. Садился напротив Серёжи и говорил:

- Сын, ну что происходит? Ты же не такой. Мама бы расстроилась.

Вот тут Серёжу прорывало.

- Не надо про маму! — кричал он, срывая голос. — Это ты виноват! Ты её уговорил! Ты хотел этого ребёнка! Из-за тебя её нет!

Папа бледнел, сжимал челюсти так, что желваки ходили под кожей, и молча уходил. Потому что сказать ему было нечего. Потому что Серёжа кричал правду. Ту самую, которую отец каждый день повторял сам себе, глядя на фотографию жены.

А бабушка Света стояла за дверью и беззвучно плакала, прижимая платок ко рту. Она видела, как внук, её светлый, ласковый Серёженька, превращается в злого, ощетинившегося зверька. И не знала, как ему помочь. Не знала, что сделать, чтобы это «после» наконец-то отпустило их всех.

Прошёл год. Потом ещё один.

Время — удивительная штука. Оно не лечит, нет. Оно просто присыпает рану тонким слоем пыли, затягивает сверху плёнкой, чтобы не так кровоточило. И однажды ты просыпаешься и понимаешь, что можешь дышать, не задыхаясь.

В их доме это случилось незаметно.

Сначала бабушка перестала плакать по ночам. Вернее, Серёжа перестал слышать. Потом она снова начала включать на кухне радио — тихонько, фоном, чтобы не так одиноко было готовить. Потом в доме появились новые вещи — папа сам купил, без советчиков. Новый диван в гостиную, новый телевизор, большой, плоский, который вешался на стену. Мамин портрет остался в спальне у папы, но в гостиной его не было. Серёжа сначала искал глазами, потом привык.

Отец посвежел. Это слово Серёжа услышал от бабушки, когда та говорила с кем-то по телефону:

- Егор-то наш посвежел, вроде отходить начал.

И правда, папа снова стал бриться каждый день, перестал носить одну и ту же мятую рубашку. Запах горечи, который раньше от него исходил, сменился привычным одеколоном. Иногда он даже улыбался — правда, редко и как-то осторожно, будто проверял, имеет ли он на это право.

По субботам папа стал брать Серёжу с собой на стройки. Сажал в новую машину (старую он продал, сказал, что слишком много воспоминаний) и они ехали смотреть объекты. Серёжа сидел молча, смотрел в окно, слушал, как папа говорит по громкой связи с прорабами, с заказчиками, с какими-то людьми, у которых были женские голоса. На этих голоса Серёжа реагировал сразу — сжимался, становился колючим, как ёж. Но папа говорил с ними сухо, по делу, и Серёжа понемногу отпускал.

Казалось бы, живи. Привыкай. Это и есть та самая новая жизнь, о которой все говорят.

Но Серёжа не умел жить в этой новой жизни. Он только делал вид.

Бабушкины разговоры по телефону никуда не делись. Просто теперь она говорила не шепотом, а обычным голосом, думая, что Серёжа не слышит или не понимает. Но он слышал. Он всегда слышал.

- Да нет пока никого, — говорила бабушка своей подруге Зинаиде. — Но я же вижу, Зина. Он в себя пришёл, мужик видный, при деньгах. Долго ли одному жить? Я вот думаю, может, уже и есть кто, просто не говорит. А зачем говорить? Стесняется или боится, что я Серёжку настрополю.

Серёжа замирал за дверью и слушал.

- Да что ж я, враг своему внуку? — вздыхала бабушка. — Я за него переживаю больше всех. А он, дурачок, учиться перестал. Способный же мальчишка, схватывает всё на лету. Учительница хвалила раньше, в пример ставила. А теперь... двойки, тройки, в дневнике одни замечания. Уроки не учит, на глаза учителям не попадается, сидит на задней парте и молчит. Или рисует что-то. Учительница говорит — рисует всё время какие-то страшные картинки. Дома, бомжи, собаки злые...

Глава 3.

Бабушка права была. Серёжа и правда перестал учиться. Не потому что не мог — потому что не хотел. Зачем? Кому это надо? Маме было надо. Мама радовалась его пятёркам, вешала рисунки на холодильник, хвалила. А теперь? Папе некогда, у папы стройки, объекты, новые контракты. Бабушка хвалит, но это не то. Бабушкина похвала — она какая-то тревожная, будто она боится, что если не похвалит, то Серёжа совсем развалится.

Рисунки у Серёжи и правда стали странные. Он и сам не замечал, как вместо танков и самолетиков, которые рисовал раньше, у него появлялись какие-то тёмные дома с пустыми окнами, одинокие фигуры под фонарями, кладбищенские оградки. Однажды он поймал себя на том, что рисует женщину. Просто женский силуэт, издалека. И не может дорисовать лицо. Потому что не помнит. Совсем не помнит маминого лица. Только на фотографиях. А в голове — расплывчатое пятно.

Он скомкал лист и выбросил.

А потом в школе случилось очередное ЧП. Серёжа подрался с мальчишкой из параллельного класса. Сильно подрался — так, что тому чуть «скорую» не вызвали, но родители написали заявление директору. Мальчишка этот, Коля, сказал что-то про Серёжину семью. Что-то про то, что у Серёжи папа «бабник» и водит кого-то по ресторанам. Серёжа не стал выяснять, правда это или нет. Он просто бросился с кулаками.

Директор школы, Иван Петрович, вызвал отца. В этот раз разговор был коротким.

- Егор Михайлович, — разводил руками директор, разливая чай в кабинете. — Ну что я могу сделать? Мы с вами уже год бьемся. Мальчик способный, золотая голова, учителя в один голос говорят. Но характер... Характер невозможный. Драки, грубость, прогулы. Вы уж простите, но если так пойдет дальше, мы вынуждены будем ставить вопрос о... ну, вы понимаете.

Отец понимал. Он молча кивал, смотрел куда-то в стол, а потом доставал чековую книжку.

Директор мялся, отводил глаза, но чек принимал.

- Ну что вы, Егор Михайлович, не надо... Мы же не из-за этого... Хотя, конечно, спасибо. Мы как раз спортзал ремонтируем, ваша помощь очень кстати. Очень!

Серёжа стоял под дверью и слушал. Он уже знал эту песню. Деньги папы закрывали всё. Директору — на спортзал. Классному руководителю — на новые шторы в кабинет. Завучу — на поездку детей в театр. Папины деньги работали лучше любых уговоров и воспитательных бесед. Они просто затыкали рты.

- Всыпят ему дома, и ладно, — говорили в учительской. — А нам что? Нам ремонт нужен.

Серёжа ненавидел эти деньги. Ненавидел, что они могут всё. Ненавидел, что из-за них его не выгоняют, не наказывают по-настоящему, не заставляют меняться. Он может делать что хочет, и всё равно папа придёт, заплатит, и снова всё тихо.

- Ненавижу, — шептал Сережа по ночам в подушку. — Ненавижу эту жизнь. Ненавижу всех.

Но больше всего он ненавидел себя. Потому что где-то глубоко внутри, под коркой злости и боли, он понимал: мама бы не хотела видеть его таким. Мама бы плакала. Но мамы нет. А раз мамы нет, то и стараться незачем.

Вечерами, когда папа задерживался на работе, а бабушка смотрела свои сериалы, Серёжа сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел на тропинку в саду. Он ждал, что однажды по этой тропинке придёт она. Мама. Скажет, что все это было ошибкой, что она жива, что просто уезжала далеко-далеко. Серёжа знал, что этого не случится. Но всё равно ждал. Потому что без этого ожидания жить было совсем нечем.

Вскоре грянул гром. Сначала Серёжа ничего не замечал. Пятый класс — это новая жизнь, новые учителя, новые предметы. История, география, биология. Столько всего, что можно было утонуть в учёбе и забыть обо всем. Но Серёжа не утопал. Он просто сидел на камне посреди этого моря и смотрел, как мимо проплывают чужие жизни.

А потом он обратил внимание на классную руководительницу.

Елена Викторовна, которая вела у них русский и литературу, вдруг начала меняться. Сначала Серёжа подумал, что она просто поправилась — мало ли, болела или пирожков объелась. Но потом смотреть стало страшно. Она поправлялась так же, как когда-то поправлялась мама. Тот же округлившийся живот, та же осторожная походка, те же счастливые глаза, когда она иногда клала руку на этот живот.

Класс загудел. Сначала шёпотом, потом в открытую. Кто-то сказал, что у неё муж есть, кто-то — что нет мужа, а просто так получилось. Серёжа не вслушивался в эти разговоры. Он просто смотрел на её живот и не мог отвести взгляд. Перед глазами вставало другое — мама в кресле, мама на диване, мамины руки, гладящие этот круглый живой шар. А потом — пустота.

Серёжа стал прогуливать её уроки. Не мог сидеть и смотреть. Не мог слушать её мягкий голос, который стал каким-то другим — успокоенным, глубоким, как у мамы перед тем, как всё случилось.

А потом Елена Викторовна ушла в декрет. В класс зашла новая — молоденькая, красивая, с большими серыми глазами и светлыми волосами, собранными в высокий хвост. Она немного стеснялась, поправляла очки и всё время улыбалась — не как учительница, а как старшая сестра, которая пришла поиграть с малышнёй.