Тата Шу – Довесок (страница 1)

Довесок

Глава 1.

Всё в семье Троицких было хорошо. Настолько хорошо, что, наверное, даже солнечные зайчики, просыпаясь по утрам в их доме, считали своим долгом заглянуть сначала в спальню к родителям, потом юркнуть в комнату к бабушке и напоследок устроить бешеную погоню по стене в детской, где на широкой кровати, раскинув руки и ноги, спал Серёжа.

Мама, папа, бабушка Света. Редкий, прочный треугольник, внутри которого Серёжа чувствовал себя центром вселенной. Мамины руки пахли сливочным маслом и свежей выпечкой, папины — бензином и одеколоном, а бабушкины — всегда лекарствами и чуть-чуть валерьянкой, от которой Серёжа почему-то сразу успокаивался.

Серёжа рос крепким, здоровым мальчишкой, в меру безобразником. Летом его на месяц, а то и на два отправляли в деревню к деду с бабушкой, родителям отца.

Папа с мамой имели свою фирму. «Создаём ваш уют», — было написано на их машинах. Работали они, как любил говорить папа, не покладая рук, чтобы их дети жили в достатке. К своим тридцати пяти Троицкие уже обзавелись тем самым домиком, о котором мечтали. У Серёжиных родителей у каждого была своя машина. Ну, кажется, все есть — живи и радуйся.

Но Егор и Ольга решили, что пора им завести второго ребенка.

Серёжа узнал об этом случайно. Он должен был уже спать, но вместо этого сидел на лестнице, ведущей на второй этаж, и сквозь деревянные балясины наблюдал за светом в гостиной. Оттуда доносились голоса.

- Да и хватит тебе, Лёля, работать, — говорил папа. Голос у него был мягкий, уговаривающий, каким он обычно просил маму испечь пирог или съездить на озеро. — Побудь теперь только мамой и любимой женой.

Бабушка Света, сидевшая в кресле с вязанием, согласно кивала:

- Правильно, Егор. Мы всю жизнь прожили в бедности. Так с моим Володькой и не решились второго завести. А у вас жизнь другая. В большом достатке. Да и у Оленьки моей скоро годы уйдут. Я рядом, помогу вырастить ещё одного внука.

Серёжа замер. Ещё одного? Зачем? Ему что, одному плохо? Он прикусил губу и на цыпочках уполз обратно в кровать, сделав вид, что спит, когда мама через полчаса зашла его проведать.

Прошло несколько месяцев. Серёжа пошёл в первый класс, и его мир расширился: теперь в нем были не только дом, бабушка и родители, но и строгая учительница, звонки и мальчишка Петька, с которым они дрались на переменках. Но самое главное изменение происходило дома.

Мамин живот рос. Сначала он был просто чуть-чуть круглым, потом стал напоминать мяч, спрятанный под платьем, а к весне превратился в настоящую гору. Серёжа с опаской косился на него. Иногда мама брала его руку и прикладывала к этому животу.

- Чувствуешь? — шептала она. — Это твой братик или сестрёнка с тобой здороваются.

Внутри что-то толкалось, слабо и глухо, как рыбка в аквариуме. Серёже становилось не по себе. А вдруг они его разлюбят? Ведь этого, из живота, они уже любят, а он? Он уже есть. Зачем им ещё один?

Пришло лето. Живот у мамы стал совсем огромным, и она почти не вставала с кровати. Запах пирогов из кухни исчез, его сменил резкий аптечный запах, который раньше был только от бабушкиных рук. Серёжу отправили к деду с бабушкой в деревню. Уезжал он с тяжёлым сердцем, но деревенское лето — оно быстро лечит: речка, рыбалка, парное молоко и дедовский мотоцикл, на котором можно сидеть и крутить руль. Мама звонила по телефону, голос у неё был усталый, но ласковый. Она говорила, что скоро Серёжа приедет и увидит лучший подарок.

Из деревни он приехал с ними — с бабушкой и дедушкой, которые вдруг засобирались в город раньше срока. Ехали молча. Бабушка вытирала глаза платочком, дедушка курил в приоткрытое окно, и ветер выдувал пепел прямо Серёже в лицо. Сердце у мальчика колотилось где-то в горле.

Дома его встретила тишина. Не было слышно папиных шагов в кабинете, не играла тихая музыка в родительской комнате. В гостиной, на диване, сидел папа. Он был какой-то чужой: небритый, в мятой рубашке, с красными глазами. Рядом сидела бабушка Света и гладила его по руке.

Серёжа остановился на пороге.

Папа поднял на него глаза. Это был тяжелый, страшный взгляд.

- Сынок… иди сюда.

Серёжа подошел. Папа обнял его, прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. От папы пахло не бензином и одеколоном, а чем-то горьким и чужим.

- Мамы больше нет, сына, — сказал папа глухо, в самое ухо. — Она теперь… на небе. И твоя сестрёнка. Они обе теперь на небе.

Серёжа не сразу понял. Он стоял, вдавленный в отцовское плечо, и смотрел на пустой дверной проем, ведущий в родительскую спальню. Там было темно.

Как нет? Как это — нет? Разве она больше не выйдет оттуда, не улыбнется, не обнимет, не поцелует на ночь?

В ушах зашумело. Ему стало холодно, хотя в доме было душно. А потом в груди что-то кольнуло, остро и больно. Какая-то девчонка, которую он даже в глаза не видел, эта сестрёнка из маминого живота, которая так и не родилась, отняла у него маму.

Серёжа зажмурился и изо всех сил прижался к отцу, чтобы не расплакаться. Но слёзы все равно потекли — горячие, злые, первые в его жизни настоящие мужские слёзы. Мир, который был таким прочным и надёжным, раскололся на две половинки: на «до» и «после». И в этом новом, «после», мамы не было.

Глава 2.

Это «после» поселилось в их доме прочно. Оно не было похоже на грозу или бурю, которая приходит, шумит и уходит. Нет, «после» было тихим, вязким и серым. Оно заползало во все щели, ложилось тонким слоем пыли на мамино пианино, за которое никто больше не садился, оседало горьким запахом в папиных вещах, которые он неделями не менял, и пряталось в уголках бабушкиных глаз, которые теперь всегда были влажными.

Дом словно оглох. Раньше он звенел маминым смехом, стучал тарелками на кухне, пел по утрам радио. Теперь же в нём звучали только шаги — тяжёлые, медленные, словно каждый шаг давался с трудом. Бабушка Света шаркала тапками по паркету. Папины ботинки стучали каблуками резко и отрывисто, когда он входил или выходил. И были ещё Сережины шаги — лёгкие, но осторожные, будто он боялся разбудить тишину.

Отец старался. Правда старался. Первое время он каждый вечер приходил к Серёже перед сном, садился на край кровати и гладил его по голове тяжелой ладонью. Спрашивал о школе, об уроках, о друзьях. Но Серёжа видел: папа здесь, а думает о другом. Глаза у папы были пустые, смотрели сквозь него, куда-то в стену, где висела их большая фотография — мама, папа и маленький Серёжа на руках у мамы. Тогда все ещё улыбались.

- Нормально, пап, — отвечал Сережа на все вопросы.

- Ну, нормально — это хорошо, — кивал папа, целовал его в лоб и уходил к себе.

А потом отец стал приходить реже. А потом и вовсе перестал. Дело их жизни, фирма, которую они строили вместе с мамой, не прощала отсутствия. Клиенты, стройки, договоры — все это требовало сил и постоянного присутствия. Папа уезжал рано утром, когда Серёжа ещё спал, и возвращался поздно ночью, когда Серёжа уже должен был спать. Иногда Серёжа не спал. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как внизу открывается дверь, как папа тяжело проходит в гостиную, как наливает себе что-то в стакан и долго-долго молчит. Иногда ночью Серёжа просыпался от странных, приглушенных звуков. Он не сразу понял, что это папа плачет. Плачет так, чтобы никто не слышал.

Бабушка Света вела дом. Она готовила, убирала, ходила в магазин, проверяла у Серёжи уроки. Но делала всё это молча, без той привычной ворчливой ласки, которая была раньше. Серёжа замечал, как она иногда подолгу стоит у окна на кухне и смотрит на улицу. О чём она думала в эти минуты, он не знал. Только однажды, проходя мимо её комнаты, услышал обрывок разговора по телефону.

- ...боюсь я, Зинаида, — говорила бабушка тихо, почти шёпотом. — Дочки нет, а я тут кто? Тёща? Чужая в общем-то женщина. Егор молодой мужик. Он хоть мою Оленьку так любил, что и слов описать эту любовь нет, а ведь всё равно отгорюет, да новую бабу найдет. А та приберёт всё к своим рукам, родит ему своих детишек, и останется мой Серёжка нищим сиротой при живом отце.

Серёжа замер за дверью, босиком стоя на холодном полу. В груди что-то оборвалось и покатилось вниз, в живот, ледяным комком.

- Что ты, что ты, — продолжала бабушка. — Зять у меня хороший, спору нет. Не выгоняет. Пока. А дальше? Время-то лечит, говорят. Вылечится, женится... А мне куда? В мою однушку? Да и Серёжку жалко. Он и так сам не свой. Молчит всё время, в глаза не смотрит...

Серёжа не стал дослушивать. Он на цыпочках ушёл к себе, забрался под одеяло и долго лежал, глядя в потолок. Новая баба. Чужая тётка, которая придёт и заберёт всё. И папу заберёт. И дом. И его, Серёжу, сделает нищим сиротой. А ведь мама обещала, что всегда будет с ним. Мама обманула. Она ушла к этой... сестрёнке. Из-за неё всё. Из-за девчонки, которая даже не родилась, мамы нет. И теперь придёт другая девчонка, уже взрослая, и заберёт все остальное.

С этой ночи что-то в Серёже сломалось. Или не сломалось, а затвердело. Превратилось в злой, колючий комок, который рос в груди и требовал выхода.

Он озлобился. Сначала незаметно, внутри, а потом это стало вылезать наружу.

В школе перестал отвечать на уроках. Сидел, уставившись в одну точку, и учительница только вздыхала: «Серёжа, Троицкий, ты с нами?» На переменах он больше не играл, а дрался. Без повода, без причины. Просто подходил к кому-нибудь из мальчишек и бил. Особенно если это был мальчишка, с которым рядом стояла девчонка. А если девчонка сама к нему подходила — Серёжа сжимал кулаки так, что костяшки белели.