Тата Шу – Довесок (страница 4)

- Ненавижу! — крикнул Сережа напоследок и вылетел в коридор.

Он схватил первую попавшуюся куртку (свою ли, чужую — было всё равно), натянул кроссовки на босу ногу и выскочил на улицу. Хлопнула дверь, за ней — тишина. Только ветер шумел в голых ветках деревьев да где-то далеко лаяла собака.

Серёжа бежал по дороге, не разбирая пути. Слёзы наконец полились — злые, солёные, обжигающие щёки на холодном ветру. В голове билась одна мысль: «Предатель. Предатель. Он её забыл. Он маму забыл. А эту Ваську... эту...»

Он бежал, пока не выдохся. Остановился у старого забора, схватился за штакетины руками и закричал в небо — громко, долго, пока не сел голос. А потом сполз по забору вниз, сел прямо на холодную землю и замер.

Из дома он ушёл. Но куда идти теперь? К бабушке в деревню? Далеко. Очень далеко. Денег нет. Телефона нет. Ничего нет.

Он сидел и смотрел на серое небо. А перед глазами стояли зелёные глаза той маленькой, которая смотрела на него с надеждой. И её тоненькое «здластвуй». И то, как она обрадовалась, что у неё будет старший брат.

Серёжа зажмурился и затряс головой.

- Не буду, — прошептал он в пустоту. — Никого не буду защищать. Никогда.

Но где-то глубоко внутри, под коркой льда и злости, что-то кольнуло. Как будто мамин голос шепнул: «Серёженька, ну как же ты так? Она же маленькая. Она же не виновата».

Он вскочил и побежал дальше, чтобы заглушить этот голос.

Глава 5.

Его нашли через три часа. Промокшего, продрогшего, с синими губами. Он сидел на скамейке в парке, сжимаясь от каждого порыва ветра, но домой идти не собирался. Папа обыскал весь район, объездил все дворы, а нашёл случайно — проезжал мимо парка и увидел знакомую куртку.

Серёжа не сопротивлялся, когда его загружали в машину. Не говорил ничего, когда везли домой. Молчал, когда бабушка всплескивала руками и тащила его в горячую ванну. Молчал, когда пил чай с малиной. Только смотрел в одну точку и жевал губы.

А ночью у него поднялась температура.

Три дня Серёжа лежал в горячечном бреду. Ему казалось, что он снова маленький, что мама сидит рядом, гладит по голове и поёт ту самую колыбельную, которую пела только ему. Он звал её, тянул руки, просыпался в мокрой от пота подушке и снова проваливался в тяжелый сон.

Бабушка не отходила от него. Папа приезжал с работы пораньше, сидел рядом, смотрел на бледное Серёжино лицо и молчал. Врач приходил каждый день, выписывал лекарства, говорил что-то про «нервное истощение» и «ослабленный иммунитет».

Анна Леонидовна с Василисой в доме не появлялись. Ни разу. Серёжа, даже в бреду, краем уха слышал обрывки разговоров: «Она понимает», «Не хочет травмировать», «Подождём, пока поправится». Эти слова вплетались в его лихорадочные сны, превращались в чудовищ, которые гнались за ним по бесконечному коридору.

Когда жар спал и Серёжа смог сидеть в постели, опираясь на подушки, бабушка, думая, что он дремлет, разговаривала по телефону с подругой. Серёжа прикрыл глаза и слушал.

- ...не знаем, что с ним и делать, Зина, — голос у бабушки был усталый, надломленный. — Совсем ведь от рук отобьётся. И без матери плохо, это понятно. Но и Анна... она же не плохая, Зин. Детей любит, видно. И на Серёжку нашего не обиделась. Звонила, спрашивала, как он. Говорит: «Ему нужно время привыкнуть к этой мысли, всё наладится». А я смотрю на него и не знаю... наладится ли?

Серёжа лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как внутри снова закипает. Наладится? Ничего не наладится. Никогда.

Через три недели он вернулся в школу. Бабушка хотела проводить, но Серёжа отрезал: «Я сам». Надел форму, взял портфель и пошёл. В груди колотилось что-то тяжёлое, злое, готовое вырваться наружу.

Первый урок прошёл спокойно. Анны Леонидовны в классе не было. Пожилая учительница что-то бубнила про дроби. Второй урок — тоже. Серёжа сидел на задней парте, сжимал ручку так, что она хрустела, и ждал. Он сам не знал, чего ждёт. Но внутри горело.

Большая перемена. Столовая. Запах булок с повидлом и жидкого чая. Гул голосов, лязг подносов, смех. Серёжа стоял в очереди за компотом, когда увидел её.

Анна Леонидовна сидела за учительским столиком в углу. Одна. Перед ней стояла чашка чая и недоеденная ватрушка. Она что-то писала в тетради, поправляя выбившуюся прядь волос.

Серёжа смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Такая спокойная. Такая домашняя. Такая... живая. Вместо мамы.

Он не помнил, как взял стакан с компотом. Как сделал шаг, другой. Как подошел к её столику.

- Здравствуйте, Анна Леонидовна, — сказал он громко, на всю столовую.

Она подняла голову, улыбнулась растерянно, обрадованно:

- Серёжа! Ты уже вернулся? Как ты себя...

- А идите вы, — перебил он её, и голос его зазвенел. — Идите вы со своей Василисой туда, откуда пришли. Не нужны вы нам. Поняли? Ни вы, ни ваша племянница вонючая. Довесок. Чтоб вы сдохли, как моя мама сдохла!

В столовой стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном чирикнул воробей. Все смотрели на него. Учителя замерли с открытыми ртами. Дети перестали жевать. Анна Леонидовна побелела так, что веснушки на носу стали видны отчётливо, как маковые зёрнышки. Губы её задрожали, но она не сказала ни слова.

И тогда Серёжа, не помня себя, размахнулся и запустил стакан в окно.

Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Компот потёк по подоконнику, по батарее, по свежевыкрашенному подоконнику. Осколки брызнули в разные стороны, один упал прямо к ногам учительницы. Она даже не пошевелилась.

Кто-то завизжал. Кто-то побежал за директором. А Серёжа стоял, тяжело дыша, и смотрел на разбитое окно. Холодный воздух врывался в столовую, шевелил волосы, остужал пылающее лицо.

- Серёжа... — тихо сказала Анна Леонидовна. Только одно слово. В нём не было злости, не было обиды. Только боль. Такая глубокая, взрослая боль, которую дети видят, но не понимают.

Серёжа развернулся и пошёл к выходу. Расступились все. Даже старшеклассники шарахались в стороны, будто он был прокаженным.

Директор вызывал отца в тот же день. Но разговор был другим.

- Егор Михайлович, — Иван Петрович сидел за столом, сцепив пальцы в замок, и смотрел сурово. — Я понимаю всё: горе, потерю, сложный возраст. Но это уже перебор. Денег ваших мне не надо. Спортзал мы отремонтировали, спасибо. Но терпеть такое в школе я не могу. Оскорбление учителя при всех, битье стекол... У нас другие дети учатся. Вы уж извините.

Папа сидел напротив, мял в руках пачку сигарет и молчал.

- Что вы предлагаете? — спросил он наконец глухо.

- Я ничего не предлагаю, — развел руками директор. — Я ставлю вопрос о переводе. Либо вы сами забираете документы, либо мы вынуждены будем поставить вопрос об исключении. Сами понимаете, характеристика...

Домой отец вернулся поздно. Серёжа сидел в своей комнате и смотрел в стену. Он знал, что будет разговор. Ему было всё равно.

Отец вошёл без стука. Сел на край кровати, долго смотрел на сына. Потом заговорил — устало, без злости, без крика:

- Я всё понимаю, Серёжа. Про маму. Про то, что тебе больно. Я сам до сих пор... — Он замолчал, сглотнул. — Но так нельзя. Ты перешёл черту. Я не знаю, как с тобой справляться. Бабушка не справляется. Школа не справляется. Я не справляюсь.

Серёжа молчал.

- У меня есть друг, — продолжил отец. — Мы с ним с первого класса дружили. Он в военном училище преподавал, а теперь в кадетском корпусе работает. В другом городе. Хорошее заведение, дисциплина, порядок. Там учат не только наукам. Там учат быть мужчиной.

Серёжа повернул голову. В глазах — ни страха, ни удивления. Только пустота.

- Ты хочешь меня выгнать? — спросил он тихо.

- Я хочу тебя спасти, — ответил отец. — Пока ты себя не угробил. И пока других не угробил. Подумай. Через неделю поедем смотреть.

Он встал и вышел. А Серёжа так и остался сидеть, глядя в стену. В голове было пусто и холодно, как в той столовой после разбитого окна.

Через неделю они поехали. Кадетский корпус оказался большим серым зданием за высоким забором. Плац, флагшток, фигуры мальчишек в одинаковой форме, чеканящих шаг. Серёжа смотрел на них и не понимал — они что, добровольно на это согласились?

Отец говорил с каким-то полковником, показывал документы. Серёжа стоял в стороне и ждал. Ему было всё равно. Домой не хотелось. В школу — тем более. К отцу с его новой семьёй — никогда.

- Останешься? — спросил отец, подходя. — Попробуешь?

Серёжа пожал плечами.

- А если сбегу?

- Не сбежишь, — покачал головой отец. — Здесь не сбегают.

Он обнял Серёжу. Крепко, по-мужски, без лишних слов. Серёжа не ответил на объятие, но и не вырвался.

- Я буду приезжать, — сказал отец. — Ты только... ты держись, сын. Ты сильный. Мама бы тобой гордилась. Если бы ты стал настоящим мужчиной.

Он ушёл. А Сережа остался стоять посреди плаца, и ветер трепал его волосы, и где-то далеко кричали мальчишки, строящиеся в шеренги. Новая жизнь начиналась. Какая — он не знал. Но хуже, чем была, наверное, уже не будет.

Или будет?

Глава 6.

Первое время было адом.

Серёжа думал, что знает, что такое тяжело. Он ошибался. То, что было раньше — домашние скандалы, драки в школе, одиночество в своей комнате — всё это оказалось цветочками по сравнению с кадетским корпусом.

Подъем в шесть утра. Зарядка на плацу в любую погоду. Ледяная вода в умывальниках. Форма, которая натирает шею. Странный запах казармы — смесь гуталина, хлорки и солдатского пота. И главное — постоянное, каждую секунду ощущение, что ты под прицелом. Командиры, старшеклассники, воспитатели — все смотрят, все оценивают, все ждут, когда ты оступишься.