Тата Шу – Довесок (страница 5)
Серёжа оступался. И дрался.
Первые две недели он провёл в карцере три раза. Сначала за то, что не встал вовремя. Потом за то, что нагрубил старшине. А в третий раз — за драку с кадетом из параллельного взвода, который сказал что-то про «маменькиных сынков, которых сюда ссылают неисправимых».
- Ты про маму не смей! — заорал Серёжа и бросился с кулаками.
Били его потом всем взводом. Не по-злому, а по правилам — чтобы знал устав, чтобы понял субординацию. Серёжа лежал на полу и разбитой губой чувствовал вкус крови и смотрел в потолок. Слёз не было. Только глухая, тяжёлая злоба.
А ночью, когда все уснули, к нему подошёл сосед по койке, Сашка Корнеев. Молча сунул кусок хлеба с маслом и ушёл обратно. Серёжа хлеб не взял. Но запомнил.
Через месяц притирка начала заканчиваться. Не потому что Серёжа стал мягче, а потому что он понял: здесь или ты ломаешься, или учишься жить по-другому. Ломаться он не хотел.
Он слушал по ночам разговоры таких же мальчишек, как он сам. Истории у всех были похожие, но каждая — своя. У Сашки Корнеева отец пил и бил мать, Сашка сбежал из дома, его поймали и отправили сюда «на перевоспитание». У Витьки из пятого взвода родители развелись, поделили детей как вещи, и он оказался лишним. У Кости-молчуна, который вообще никогда не разговаривал, брат-близнец утонул прошлым летом, а Костя после этого замолчал на полгода.
Серёжа слушал и молчал. Он думал о своей маме. О том, что у него хотя бы была она. Пусть мало, пусть недолго. Пусть всё пошло прахом после её смерти. Но она была. Она его любила. Она его целовала на ночь. У некоторых из этих пацанов не было и этого.
«Стерпится — слюбится», — говорил старшина на вечерней поверке. Серёжа не верил. Но что-то внутри потихоньку отпускало.
Отец приезжал каждые две недели. Сначала Серёжа отворачивался к стене и не разговаривал. Потом стал отвечать односложно. Потом — садился напротив в комнате для свиданий и смотрел в окно, слушая отцовские новости.
- Бабушка передаёт привет, — говорил отец. — Пирожков хотела привезти, но здесь не разрешают.
- Ага.
- Как учёба?
- Нормально.
- Не обижают?
- Не обижают.
- Я тут тебе денег положил на счёт, купишь себе что-нибудь в буфете или магазине.
- Ага.
Разговоры были пустые, как консервная банка. Отец мялся, уходил, приезжал снова. А Серёжа всё смотрел в окно и думал: интересно, как там эта... Васька? Подросла уже, наверное. Или всё такая же мелкая с косичками? Теперь его отец любит её. А он здесь.
Он гнал эти мысли. Они ему никто. Ни эта девчонка, ни её тетка, ни даже тот ребёнок, который, наверное, уже родился или вот-вот родится. Серёжа специально не спрашивал, боялся услышать ответ. И отец молчал, словно чувствовал, что говорить об этом нельзя.
Прошёл год. Потом ещё один.
Серёжа вытянулся, раздался в плечах. Форма перестала быть чужой, стрижка — казаться позорной. Он научился маршировать, чистить оружие (пока учебное), терпеть боль и не показывать слабость. Учился он хорошо — способности никуда не делись, просто теперь их направили в нужное русло. Командиры уже не смотрели на него как на проблемного, а старшина однажды похлопал по плечу и сказал:
- Молодец, Троицкий. Из тебя толк выйдет.
Серёжа кивнул. Он уже знал, что из него выйдет толк. Он сам себе это пообещал. Ну и пусть эта новая жена и этот довесок Васька живут с его отцом. Пусть хоть всё состояние отпишут — ему плевать. Он сам себя сделает. Поступит в военное училище, станет офицером, будет жить своей жизнью. А они... они ему никто.
В очередной выходной приехали отец и бабушка. Вдвоём. Бабушка сразу всплеснула руками, заохала, запричитала:
- Серёженька! Вырос-то как! Настоящий мужчина! Дай я тебя обниму!
Серёжа дал обнять себя, терпеливо выслушал бабушкины причитания про то, как она скучает и что он домой не ездит. Потом перевел взгляд на отца. Тот стоял чуть поодаль, улыбался, но в глазах было что-то новое. Какая-то... усталость? Или счастье? Серёжа не мог разобрать.
- Садитесь, — сказал он, показывая на скамейку в комнате для свиданий. — Рассказывайте.
Бабушка села, затеребила платок. Отец кашлянул в кулак.
- Сын, у нас новость, — начал он осторожно. — Хорошая новость. У тебя... у нас пополнение в семье.
Серёжа замер. Внутри что-то оборвалось и покатилось вниз.
- Максим родился, — быстро сказала бабушка, словно боялась, что Серёжа опять сорвётся. — Максимка. Два месяца уже. Здоровенький, крепенький. На тебя похож, когда маленький был.
Серёжа молчал. Смотрел в одну точку на стене. Брат. У него есть брат. Не Васька какая-то, а настоящий брат. От отца и этой... Анны.
- Серёж, ты как? — тихо спросил отец. — Ты только не молчи.
- А что я должен сказать? — голос у Серёжи был ровный, спокойный. Слишком спокойный. — Поздравляю. У вас новая семья. Новый сын. А я тут, в корпусе. Всё правильно.
Бабушка всхлипнула и прижала платок к глазам.
- Серёженька, ну что ты такое говоришь? Ты же наш, родной. И Максимка твой брат. Вы же одна кровь...
- У меня нет брата, — отрезал Серёжа. Встал. — Спасибо, что приехали. Мне на построение.
Он ушёл, не оборачиваясь. Шёл по коридору, чеканя шаг, и считал про себя: раз, два, раз, два. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы внутри не поднималась та самая волна, которую он научился сдерживать.
Максимка. Маленький, здоровенький. Наверное, Аня его качает, поёт колыбельные. А папа сидит рядом и смотрит счастливыми глазами. Как когда-то смотрел на него, Серёжу. Когда мама была жива.
Он зашёл в комнату, сел на койку и уставился в стену.
Приехать? Увидеть этого Максимку? Ни за что.
Каникулы Серёжа проводил в деревне у дедушки с бабушкой. Там было хорошо. Пахло сеном и коровами, дед учил его косить траву и чинить старый мотоцикл, бабушка кормила пирогами и не задавала лишних вопросов. Только иногда, когда Серёжа колол дрова во дворе или сидел на крыльце с книжкой, она уходила в дом и тихо говорила по телефону. Серёжа знал — с отцом. И невольно прислушивался.
- Егорушка, — говорила бабушка в трубку, поглядывая в окно на Серёжин силуэт. — Серёжка вытянулся, ест хорошо, деду помогает. Настоящий мужик растёт. А про вас начинаем говорить — замыкается сразу и молчит. Я и так, и сяк, а он молчит как рыба.
Пауза. Бабушка вздыхала.
- Сам себе не рад, поди... Дурости той вроде нет. А гордость, наверное, не дает к вам ехать. Да и стыдно, может, за своё поведение. Помнит всё. Ты не дави, Егорушка. Время нужно. Время всё лечит, говорят.
Серёжа отворачивался и смотрел на закат. Время лечит? Враньё. Ничего оно не лечит. Просто затягивает раны корочкой, а под корочкой всё болит так же, как в первый день.
- А как там Максимка растёт? — спрашивала бабушка, и Серёжа замирал. — Зубки режутся? Ой, маленький ещё... Ну передавай Анне привет, скажи, что я молюсь за них.
Максимка. Брат.
Серёжа втыкал топор в чурбан и уходил в лес. Подальше от разговоров, от вопросов, от этой жизни, которая продолжалась без него. Или он без неё. Он ещё не решил.
Одно он знал точно: в тот дом он не вернётся. Ни к отцу с его новой женой, ни к Ваське, которая наверняка уже выросла и бегает там, и к этому Максимке, который пока ещё ничего не понимает. Они там — своя семья. А он сам по себе. Он сам себе семья. И точка.
Глава 7.
Надо отдать должное Егору. Он, женившись во второй раз, поступил по-человечески. Бабушку Свету не бросил. Хотя многие мужики на его месте, наверное, обрадовались бы — съехала тёща, и ладно, меньше народу в доме, меньше проблем. Но Егор был не такой. Он помнил, как Светлана Владимировна помогала им с Ольгой, когда Серёжка маленький был, как сидела с внуком, пока они с Ольгой на работе пропадали, как дом на себе тянула. Не чужая она стала за столько лет, а родная.
Да и куда ей было идти? В её однокомнатную квартирку на окраине? Одной, старой, с больными ногами? Егор даже разговора такого не заводил. Просто сказал:
- Светлана Владимировна, ты наш человек. Живи с нами.
Анна поддержала, тоже молодец — не стала пилить, не стала ревновать к прошлому. Бабушка Света так и осталась в их большом доме. Нянчила Максимку, помогала с Васей по хозяйству, вела дом по старой памяти. И вроде бы всё устаканилось. Одна семья, два дома под одной крышей — прошлое и настоящее, соединившиеся ради детей.
Серёжа про всё это знал от бабушки. Она писала ему письма — длинные, подробные, на нескольких листочках мелким почерком. Про то, как Васька пошла в школу, как Максимка первые шаги сделал, как отец новую машину купил. И всегда в конце: «Серёженька, приезжай, мы все тебя ждём, скучаем». Серёжа письма читал, складывал в тумбочку и молчал. Не верил. Не мог поверить, что там, в том доме, его действительно ждут.
А потом случилось то, что случается всегда. Бабушка умерла.
Отец приехал за Серёжей в середине недели. Без звонка, без предупреждения — просто появился на проходной с красными глазами и осунувшимся лицом. Серёжа вышел на построение, увидел отца и сразу всё понял. У отца было такое лицо... такое, как в тот день, когда он сказал: «Мамы больше нет».
- Сын, — сказал Егор глухо. — Бабушка... бабушка Света умерла. Сердце. Вчера вечером.
Серёжа стоял и смотрел сквозь отца. Бабушка. Последняя ниточка. Последний человек, который помнил его маленьким, который знал его маму, который любил его просто так, без всяких условий. Которая писала ему письма и ждала, когда же он приедет.