Тата Шу – А у нас сегодня вечер без мужчин (страница 3)

Потом был салон. Не просто парикмахерская у дома, а тот самый, куда она записывалась раз в полгода на «особый случай». Сегодня и был тот самый особый случай – день возрождения.

Она вышла оттуда спустя три часа. Прежняя Оля, милая, улыбчивая, немного загадочная жена успешного мужчины, осталась где-то там, на полу, в виде отрезанных прядей. Из салона вышла женщина-вамп.

Чёрные, как смоль, волосы, теперь не просто лежащие по плечам, а уложенные в идеальную причёску, от которой глаза казались ещё больше и беспощаднее. Безупречный макияж – стрелки, дымчатые тени, подчёркивающие янтарный блеск, и алые, точно нанесённые лезвием, губы. Красный маникюр на длинных пальцах завершал образ. Она была воплощением холодной, отточенной ярости, одетой в безупречный чёрный облегающий джемпер и узкие брюки. Ничего лишнего. Только оружие.

Она заехала в строительный магазин за большими прочными сумками-чемоданами на колёсиках. И уже затем, ближе к вечеру, когда её «Котик» возможно вернулся с «прогулки», направилась теперь уже в «чужой дом», предварительно вернув машину владелице.

Она вошла в квартиру. Вася был дома. Сидел на диване, смотрел в одну точку, лицо серое, осунувшееся за один день. Увидев её, он вздрогнул так, будто увидел привидение. И не мудрено. Перед ним стояла не его Оля. Стояла Королева Мести.

– Оль… – начал он, вскакивая.

Она одним взглядом пригвоздила его к месту и, не говоря ни слова, направилась в спальню.

Началась операция по эвакуации. Она молча, с устрашающей эффективностью, выдвигала ящики, снимала с вешалок свою одежду, укладывала в чемоданы. Звук застёгивающихся молний резал тишину, как нож. Она молила все высшие силы, чтобы он продолжал молчать. Чтобы он просто сидел и наблюдал, как его комфортная, предсказуемая жизнь упаковывается в сумки на колёсиках. Этого было бы достаточно.

Но Вася, как и все трусы в минуту краха, решил открыть свой поганый рот.

– Оля, остановись! Давай поговорим! – Он встал, пытаясь загородить ей проход из спальни. В его глазах была паника, вина и… да, всё то же раздражение. «Опять истерика, только в новой упаковке».

Оля остановилась. Медленно подняла на него взгляд. Потом её взгляд опустился на его ноги, обутые в дорогие носки на паркете. Без обуви.

И тогда она сделала это. Резким, отточенным движением она сняла с правой ноги свою туфлю на шпильке – острое, блестящее орудие карающей красоты. И не раздумывая, со всей силы, отходила его по морде. А другой, обутой ногой наступила ему на ногу, со всей дури.

– ААААРГХ! – Василий подскочил на одной ноге, хватаясь за поврежденную ногу. Боль была дикая, острая и унизительная до слёз.

Оля спокойно надела туфлю обратно.

– А теперь, – произнесла она ледяным, звонким голосом, в котором не было ни дрожи, ни слёз, – можешь валить в командировку. К своей новой семье. Только чемодан, я вижу, тебе уже не понадобится. Он уже там.

Она толкнула перед собой чемоданы, направляясь к выходу. Боль, видимо, прочистила Василию мозги, и он, прихрамывая, бросился за ней, ухватившись за ручку последней сумки.

– Оль, постой! Я… я тебя люблю! – выпалил он, и в его голосе звучала такая натужная, дешёвая ложь, что Олю чуть не вырвало. – Ну совершил ошибку! Но я… я не имею права отказаться от ребёнка!

Это было уже слишком. Слишком цинично, слишком низко – прикрываться ребёнком, которого он хотел с другой, но не хотел с ней.

Оля резко дернула чемодан на себя, освобождая его из его хватки. Она обернулась и посмотрела на него в последний раз. Взглядом, в котором не осталось ни любви, ни боли, только презрение и усталое понимание.

– Правильно, Васька, – сказала она тихо и очень чётко, будто вбивая гвозди. – Не отказывайся от ребёнка. И без любви проживёшь. Как, впрочем, и я.

Она развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Щелчком, который поставил точку в шести годах её жизни.

В лифте она прислонилась к зеркальной стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Запах нового лака для волос, духов и собственной несломленной воли.

«Всё только начинается, Ольга, – подумала она, открывая глаза и встречая в зеркале взгляд красивой, сильной и абсолютно свободной женщины. – И это «всё» будет уже твоим».

Глава 5.

Оля села в свой сияющий внедорожник, который, к счастью, был вовсе не в ремонте, и тронулась с места. Первое время она ехала на автопилоте, поворачивая туда, куда руки и ноги везли по привычке. Потом осознала, что подсознательно выбрала маршрут не к их с Василием дому, а к окраине города, в уютную панельную девятиэтажку, где царили запахи борща, корицы и вечного уюта – к родителям.

Ехать ей было больше некуда. Гостиницы казались постыдным бегством, а у подруг, с их квартирами, забитыми детскими манежами, она не хотела быть обузой. Родительский дом был логичным прибежищем раненого зверя. Но уже на подъезде к знакомому двору, где её детские качели сменили на новые, но такие же скрипучие, Оля твёрдо решила: жить с родителями – не вариант.

Она представила себе бесконечные причитания матери: «Я же тебе говорила, что он непростой! Но ты ведь меня не слушаешь никогда!» И отцовские тяжёлые вздохи за газетой, за которыми читалось разочарование в её «неудавшейся судьбе». Нет, она только что вырвалась из одного аквариума иллюзий. Не для того, чтобы заплыть в другой, наполненный родительской тревогой и солью на раны.

«Лучше «любить» друг друга на расстоянии, – с горькой усмешкой подумала она, паркуясь на привычном месте. – Чем бесконечно слушать, как мама ноет о моей не сложившейся судьбе, параллельно подкладывая мне пятую котлету «чтобы не худела от переживаний»».

Она посмотрела на подъезд, где прошло её детство, и мысленно наметила план. «Шаг первый: Пережить сегодняшнюю ночь. Шаг два: С утра начать активные поиски съёмной квартиры. Благо деньги с её скромной, но стабильной зарплаты и здоровые накопления «на яхту» (ирония судьбы!) позволяли не ютиться в каморке. Шаг три: Ускорить бракоразводный процесс с помощью своего адвоката-терминатора так, чтобы от их совместного гнездышка у Васи остались только перья. А потом уже решать, продавать ли эту квартиру с его призраком или выкупить его долю и сделать там роскошный ремонт для себя одной.

С этим твёрдым, как гранит, намерением она вышла из машины, поправила свою безупречную новую причёску и направилась к подъезду, стараясь придать лицу максимально беззаботное выражение. Получилось не очень. Вид эффектной женщины-вамп с чемоданами в патриархальном дворе вызвал оживлённый интерес у бабушек на лавочке.

– Олечка? Это ты? – с придыханием спросила одна из них, тётя Валя из пятого подъезда. – Какая красавица стала! И зачем это с чемоданами? Из отпуска?

– Почти, тётя Валя, – бодро ответила Оля, проскальзывая в дверь. – Из отпуска… в новую жизнь.

Поднявшись на этаж, она на секунду замерла перед родной дверью. Потом глубоко вдохнула и нажала на звонок. Дверь распахнулась почти мгновенно, и на пороге возникла мама – в переднике, с ложкой в руке и лицом, мгновенно поменявшим выражение с радостного на тревожное.

– Ольгунь! А мы не ждали! Что случилось? – её взгляд упал на чемоданы. – Ты… насовсем?

– Привет, мам. На неопределённый срок, – сказала Оля, проходя в коридор, где пахло её детством. – Вася и я… мы расстаёмся.

Последовала та самая пауза, которую Оля и предвидела. Пауза, наполненная гулким молчанием отца, доносившимся из-за двери гостиной, и безмолвным криком ужаса в маминых глазах. Потом началось.

– Я же знала! Я же чувствовала сердцем! Он всегда таким подозрительным мне казался, со своими командировками! – мама схватилась за сердце драматическим жестом, но ложку не выпустила. – Ну ничего, доченька, прорвёмся. Иди на кухню, борщ только сняла. Рассказывай всё. По порядку. А я пока папе вторую котлету положу, а то он волноваться начнёт.

Оля, поставив чемоданы в своей старой комнате, где на стенах всё ещё висели постеры с полустёршимися рок-музыкантами, села за кухонный стол. И поняла, что её план «любить на расстоянии» дал первую трещину. Рассказывать «всё по порядку» она не хотела. Но вид маминой спины, напряжённой от беспокойства, и папиного вопросительного взгляда поверх газеты растопили в ней что-то. Не слабость. А скорее понимание, что её война – это её война. А родители – это тыл. И тыл нужно вводить в курс дела, хотя бы в общих чертах, чтобы они не пытались «помочь» неуместными советами.

– Мам, пап, – начала она, отодвигая тарелку с уже налитым борщом. – Коротко: Вася завёл на стороне другую семью. С ребёнком. Я всё увидела своими глазами. С адвокатом уже поговорила. С жильём разберусь. Вам прошу одного: не надо жалеть меня и не надо говорить «я же говорила». Мне сейчас нужна не жалость, а… оперативный тыл. И борщ. Борщ – это хорошо.

Наступила тишина. Мама замерла с половником в руке. Папа медленно сложил газету.

– Подлец, – тихо, но очень внятно произнёс папа. В его лексиконе это было самое суровое ругательство.

– Вот именно, – вздохнула мама, и вдруг в её глазах засверкали знакомые Оле искорки боевого духа. – Ладно. Жалость отменяется. Значит, воюем. А на войне, дочка, нужно хорошо питаться. Ешь борщ. А завтра с утра я позвоню тёте Гале, она у нас в риэлторской конторе работает. Быстро тебе всё подберёт.