Тата Шу – А у нас сегодня вечер без мужчин (страница 4)

Оля не стала спорить. Она съела борщ. Он был невероятно вкусным. А потом заперлась в своей комнате, глядя на постеры юности, и впервые за этот бесконечный день позволила себе тихо, в подушку, поплакать – не от бессилия, а от той странной смеси горя, злости и облегчения, когда с плеч сваливается гора лжи, даже если под ней оказывается пока неуютная пустота.

Но уже через полчаса она вытерла слёзы, взяла ноутбук и открыла сайт по поиску жилья. Первые три варианта она отмела сразу. Четвёртый – светлую студию в центре, недалеко от работы – добавила в закладки. «Всё только начинается, Ольга, – повторила она мысленно, глядя на фотографии уютного, «своего» пространства. – И первое, что в нём будет – моя собственная кофемашина. И ни одного фото бывшего Котика».

За дверью послышался осторожный стук. Вошёл папа, молча поставил на стол стакан чая с лимоном и печенье «Юбилейное».

– Держись, дочка, – сказал он просто и ушёл.

Оля улыбнулась. Тыл, несмотря на всю его тревожность, работал. А значит, и она справится.

Глава 6.

Пока Ольга, обложившись распечатками от адвоката и листингами с недвижимостью, готовилась к разводу и жизни, в которой «кот» будет только на подушке, а не на шее, её бывший Котик переживал свои метаморфозы.

А подруги, Таня и Лена, после той самой «потрясающей новости», что Оля обрушила на них в кафе, прошли все стадии принятия: от шока («Не может быть!») через ярость («Да я ему всю стойку в его дорогом авто царапающей отвёрткой…!») до принятия с элементами чёрного юмора. Таня, всегда отличавшаяся прямотой, подвела итог:

– Ну что, выходит, твой Вася – не кот, а похотливый кобель. Простонародно, но метко. А мы с Ленкой тебе ещё завидовали, дуры!

После чего разродилась неожиданным предложением.

– Слушай, а квартира-то у нас есть, – сказала Таня, смакуя эклер как будто это была месть всему мужскому роду. – Та самая, бабушкина, в старом фонде. Мы с сестрой её в наследство получили, ремонтировать тянем. Она пустует. Хочешь – заезжай. За умеренную плату, чисто символическую. Пока разводишься, а там видно будет.

Оля сначала отказалась – не хотела обязательств даже перед подругами. Но потом съездила посмотреть. Квартира оказалась милой двухкомнатной «хрущёвкой» с высокими потолками, пахнущей старыми книгами. Вид из окна – на тихий, зелёный двор. Здесь не было ни одного воспоминания, связанного с Васей. Это было идеальное убежище для перегруппировки сил. Она согласилась.

Переезд занял два дня. Родители помогали, мама накормила её консервами и вареньем на полгода вперёд, а папа молча привинтил новые замки. Когда Оля осталась одна среди коробок в своей первой самостоятельной (по-настоящему) квартире, она выдохнула. Это было страшно и невероятно бодряще.

Тем временем на другом фронте царил хаос. Василий, как выяснилось, после её эффектного ухода совершил «подвиг честности». Видимо, фингал под глазом и хромота требовали внятного объяснения. Он позвонил своим родителям и, запинаясь, доложил о «косяке» и, что важнее, о «внуке». Разговор, судя по обрывкам, дошедшим через общих знакомых, был эпическим. Его мать, мечтавшая о внуках от законной невестки, сначала рыдала, потом кричала, что он «опозорил семью», а в итоге, узнав про синяк, спросила:

– А это она тебе, Оля?

И, получив утвердительный ответ, почему-то сникла и прошептала:

– Заслужил…

Отец отчитывался односложными, леденящими фразами про «безответственность» и «получил по заслугам».

Давление с двух флангов – от брошенной жены с адвокатом и от разочарованных родителей – сделало своё дело. Через три дня после памятной сцены с чемоданами, Василий, слегка прихрамывая (память об укусе туфли по ноге) и с тщательно замазанным тональным кремом здоровенным фингалом под глазом (гордый трофей Олиной меткой стрельбы), сел на рейс в Берлин.

«Командировка» на этот раз была не прикрытием, а чистым бегством. Он мчался не к переговорам по контрактам, а в свой немецкий офис-убежище, где мог на время спрятаться от двух разгневанных женщин, плачущего младенца, осуждающих взглядов родителей и жгучего воспоминания о том, как любимая жена бьёт его каблуком по лицу с холодной яростью фемиды.

Оля узнала об его отъезде от всё той же Лены, чья подруга работала в том же департаменте «Газпром экспорта». Сообщение пришло в виде голосового:

– Оль, ты легенда! Твой «котик» срочно слинял в Германию! Весь офис шепчется, что он хромает и ходит с синяком в пол-лица! Говорят, тоналку пачками расходует, но всё равно просвечивает! Все думают, это его новая пассия так отбрила, а я-то знаю, чьих это рук дело! Респект!

Оля, вешая в новой квартире шторы, выслушала сообщение и почувствовала дикое, почти детское удовлетворение. Это был не злорадный смех, а чувство глубокой, восстановленной справедливости. Он унёс с собой не только вину, но и её материальный след – её метку. И весь мир теперь видел, что её, Ольгу, нельзя было обманывать безнаказанно.

«Ну что ж, Котик, – подумала она, любуясь ровной линией ткани. – Лети. Носи мой автограф. А я пока тут без тебя новую жизнь строить буду. И, знаешь, первая линия обороны уже взята – и каблуком попасть могу, и тоналкой замазывать надоест».

Она подошла к окну, за которым копошился вечерний город. Где-то там, на другом конце, рыдала рыжая девушка с младенцем на руках, строя планы на алименты. Где-то над Атлантикой летел самолёт с виноватым пассажиром, трогавшим пальцами саднящее место под тональным кремом. А здесь, в тихой «хрущёвке», стояла она – Ольга. С разбитым сердцем, которое уже начинало потихоньку зарастать новой, более прочной тканью. С квартирой, которую нужно обустраивать. И с тихим знанием, что в этой новой жизни она уже никогда не позволит превратить себя в безгласную, удобную картинку.

Она взяла телефон и отправила Тане сообщение: «Спасибо за крышу над головой. Завтра идём выбирать мне диван. Безразмерный. Чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило. И аптечку. На всякий случай, если ещё кому-то вздумается врать».

Диван выбрали невероятный. Это был не просто диван, а целая страна, материк уюта и независимости. Мягкий, угловой, цвета «пьяной вишни» (как назвала его Таня), он занимал добрую половину гостиной в хрущёвке. Когда его заносили, пришлось на время снять дверь с петель, что вызвало живой интерес у соседей и очередную порцию сплетен для бабушек на лавочке. Но когда он, наконец, встал на своё место, Оля поняла – это был её трон. Трон королевы, начавшей жизнь с чистого, хоть и слегка побитого жизнью, листа.

А вечером случилось новоселье. Не пышное, не с шампанским и канапе, а самое настоящее, душевное. Таня и Лена, оставив своих отпрысков на попечение бабушек (теперь у них была железная отмазка: «Мы помогаем несчастной Оле, у неё же трагедия!»), явились в полном составе. То есть с мужьями.

Серёжа, муж Тани, тихий айтишник с добрыми глазами, нёс ящик пива и огромную пиццу «Четыре сыра», размером с колесо от трактора. Андрей, супруг Лены, бывший военный, а ныне владелец автосервиса, тащил тяжёлую сумку с инструментами «на всякий пожарный» и домашние чебуреки своей тещи, от которых, по его словам, «можно было мир во всём мире установить».

Сама Оля приготовила только огромный салат «Оливье» – тот самый, что ассоциировался у неё с детским праздником, и разложила на новеньком журнальном столике мамины соленья.

Первые минуты были слегка неловкими. Мужчины переминались с ноги на ногу, не зная, как вести себя с только что «освободившейся» подругой жён. Но лёд растопила Таня, разлив по бокалам пиво и подняв свой:

– Ну что, друзья! Выпьем за новое жильё нашей Оли! Чтобы тут всегда пахло пирогами, а не ложью! Чтобы сантехника никогда не текла, а соседи сверху были тихими, как мыши! И чтобы диван этот видел только достойных мужчин! Если они, конечно, когда-нибудь появятся!

Все рассмеялись, чокнулись. Атмосфера потеплела. Серёжа, осмелев, спросил, куда подключать роутер, и быстро наладил Оле интернет, пока Андрей, обнаружив подтекающий кран на кухне, снял пиджак и с привычной ловкостью заменил прокладку за пять минут.

– Вот видишь, – сказала Лена, обнимая Олю за плечи, пока они наблюдали за мужьями, копошащимися около розетки и под раковиной. – Настоящие мужики не на совещания в Берлин летают, а дома прокладки меняют. Запомни это.

За едой разговоры пошли уже совсем свободные. Андрей, подвыпив, начал рассказывать байки из армейской жизни, доводя всех до слёз смеха. Серёжа тихо, но уверенно парировал шутками про «баги» и «зависшие процессы», сравнивая их с Васиными проблемами. Оля ловила себя на мысли, что смеётся искренне и легко. Она смотрела на эти две пары – на их лёгкие подшучивания друг над другом, на привычные жесты, на то, как Таня машинально поправляла Серёже воротник, а Лена подкладывала Андрею ещё один чебурек. И в её душе не было ни зависти, ни горечи. Была лишь благодарность. И понимание, что вот такая – неидеальная, шумная, живая – и есть настоящая жизнь. Не аквариум.

– А что с… ну, с тем-то? – осторожно спросил Серёжа, когда разговор на минуту затих.

– Улетел, – просто сказала Оля. – В Берлин. С фингалом и хромотой. Спасается.

– Правильно сделал, что улетел, – хмыкнул Андрей. – А то бы я ему не то что фингал поставил. За такие фокусы в моей роте…