Тата Алатова – Прятки в облаках (страница 11)

– Плавность и легкость, – возражал Дымов. – Почему многие наговоры в стихах? Потому что так запоминать проще. «Гори-гори ясно, чтобы не погасло», «Пекись пирожок, подрумянивай бочок», «Теки, водица, девице напиться»…

– Ни красоты, ни стиля! Вот послушай мое новое: «Взъярись ввысь, несись вскачь!»

– И о чем это?

– О любви, разумеется, – процедила Катя с пренебрежением.

Маша содрогнулась. Любовь, где надо яриться, нестись и скакать, ее не привлекала.

Она заваривала себе чай, когда на кухоньку внесла сияющую себя прелестница Дина Лерина. Ее кожа на открытых плечах была усыпана блестками, а каблуки – такой высоты, что Дина казалась на голову выше себя самой.

– Кто это? – спросила она довольно равнодушно, кивая на Дымова.

– Лиза из Питера, – отрапортовала Маша, – приехала писать диплом у Циркуля.

– Хм, – сказала Дина, достала из шкафчика пачку чипсов и принялась ими хрустеть. Она обожала все вредное.

Ворона Катя к этому времени перешла от обычной бледности к вспыльчивой пятнистости:

– Если ты собираешься впечатлить Сергея Сергеевича, тебе лучше проявить бо́льшую индивидуальность! Он ненавидит серость!

– В самом деле? – спросила Маша саму себя.

Не то чтобы она считала себя серостью, но и яркой индивидуальностью не обладала. Не отличаясь особыми талантами в какой-либо области, Маша брала усидчивостью и старательностью. Да и хорошая память выручала.

Однако именно ее Дымов решил отправить на конференцию.

– Странная она какая-то, – вдруг шепнула Дина.

– Кто? – не поняла Маша.

– Да эта… из Питера.

Дымов-Лиза в это мгновение сидел, вольно откинувшись на спинку стула, расслабленный, снисходительный, позволяющий Кате нападать на себя.

– А что с ней не так? – удивилась Маша.

– Посмотри на ее позу, – Дина прищурилась, – ни малейшего напряжения, плечи расслаблены, ладони открыты. Она даже не пытается закрыться от агрессии нашей вороны. Так ведут себя взрослые, слушая детские глупости. Или мужчины-шовинисты, не принимающие женщин всерьез. Эта новенькая очень нетипичная девочка.

– Да ты у нас психолог, – пробормотала Маша, растерявшись от такой проницательности.

Дина самодовольно улыбнулась:

– Деточка, если хочешь стать популярной, научись разбираться в людях. Греков, по которому ты так сохнешь, безвольный дурачок.

– Что такое безвольный? Что такое дурачок? – обиделась Маша. – Если ты говоришь о том, способен ли Андрюша вести горящий самолет под крики испуганных пассажиров и при этом распевать веселые песенки, решая про себя уравнения…

– Ого, – развеселилась Дина и сунула Маше в рот чипсину, – ну надо же, как ты раскочегарилась! Все тихони такие, с чертями в омуте.

– Вот что такое образное мышление, Катя! – вдруг воскликнул Лиза-Дымов довольно.

Ворона ошпарила Машу обжигающим взглядом.

– Ну-ну, – процедила она, – и чему вас там в Питере учили только? Ну ничего, Сергей Сергеевич сделает из тебя человека.

– Жду с нетерпением, – ухмыльнулся Лиза-Дымов.

– Очень-очень нетипичная, – прошептала Дина.

– А что вчера Вечный Страж-то хотел? – спохватилась Маша. – С чего он вообще выполз в люди? И почему в женское общежитие?

– Кто его знает? – Катя вроде как обрадовалась смене темы. – Бродил тут, страшный, как черт, напугал до смерти.

– А я вот нисколечки не испугалась, – уведомила их Дина. – Есть в нем некоторое очарование вечности.

– Да он воняет могилой!

– В смысле тухлятиной? – заинтересовался Лиза-Дымов.

– В смысле сыростью и холодом.

Тут на кухню зашла, шмыгая неудачным носом, Лена Мартынова, и всех как ветром сдуло. Никогда не знаешь, за что эта грымза на тебя набросится.

Лингвистика стояла у Маши второй парой, и когда Дымов вошел в аудиторию, она ехидно подумала, что платьишки и косички идут ему больше. В строгом, под горло, сером свитере он и правда был похож на циркуль. Высокий, тонкий, с длинными руками и ногами, с короткими темными волосами, стремительный и легкий, он был вполне себе, но чего-то его облику не хватало. То ли парочки кило, а то ли внушительности.

Прежде Маша не разглядывала его с таким вниманием – ну препод и препод, – но теперь Дымов казался ей ближе, симпатичнее. В конце концов, он был тем, кто принял Машины беды всерьез, что сразу выделило его из всего остального человечества.

– Итак, друзья, – заговорил Дымов с улыбкой, – недавно у меня случилась довольно познавательная дискуссия о выразительности языковых средств. Наша с вами дисциплина дает большой простор для творчества. Грязь с ботинок можно вычистить сотней разных способов, и каждый из вас выберет свой. Предлагаю сегодня поиграть, долой скучные лекции!

Курс встрепенулся и загалдел. На Дымова порой находило подобное легкомысленное настроение, и тогда аудитория превращалась в детскую площадку.

– Итак, птенчики мои, даю задание. – Дымов уселся прямо на стол, болтая ногами. – Сочиняем наговор от плохих снов, каждый, естественно, свой. Но это только половина задачи. – Он оглядел их улыбаясь. – Вторая половина состоит в том, чтобы угадать, какой наговор кому принадлежит. Заодно и узнаете друг друга поближе.

– Как это? – встревожился Федя Сахаров, которого в этом мире волновали только две вещи: как обойти Машу по успеваемости и какую специализацию ему выбрать. Он доводил всех вокруг своими пространными рассуждениями на тему будущей профессии, и однокурсники уже начинали его тихо ненавидеть.

– Очень просто: вы сдадите мне свои работы, я зачитаю их вслух, а вы назовете автора наговора.

– Но это личное, – тут же возбухнул увалень Саша Бойко, без устали спорящий с преподавателями.

– Действительно, – согласился Дымов, – вероятнее всего, основой ваших наговоров станут какие-то успокаивающие воспоминания из детства. То, что поможет именно вам и не обязательно кому-то другому. Те, кто намерен пропустить все веселье, могут остаться в роли зрителей.

– Вы обязаны обучать всех одинаково, – проворчал Саша Бойко.

Женя Бодрова, обожавшая все командообразующее, показала ему кулак, и он наконец заткнулся.

Маша задумалась над чистым листом.

Что-то из детства, отгоняющее плохие сны? Запах маминых духов, папин громкий голос, смех братьев за стеной – ах, как Маша завидовала им маленькой! Мальчишки-то, кроме чуткого Олежки, жили по двое, и только она, на правах единственной девочки, вынуждена была ночевать одна-одинешенька. До девяти лет Маша по ночам прибегала то в одну детскую, то в другую, и братья, ругаясь спросонья, послушно отодвигались к стенке, давая этой липучке место под одеялом.

«Раз, два, три, четыре, пять – будут братья тебя охранять», – быстро написала Маша, и так ей сразу хорошо стало, что она даже погладила буквы.

Пять – цифра сама по себе волшебная, сильная, а присыпать ее искренней верой, детским обожанием…

Олеся Кротова пыхтела уже совсем в ухо, надеясь подглядеть и, может, своровать идею. Не поможет тебе Машино творчество, детонька.

«И однажды в час ночной дева-морок подарит покой», – вывела Маша, поддавшись вдруг порыву благодарности. Братья далеко, а Дымов – рядом. Буквально на соседней койке. И пусть это не очень-то этично, зато надежно и немножко забавно. Как будто о Маше снова кто-то заботится, в университете она всегда была сама по себе, а тут растаяла.

Потом она еще раз подумала и зачеркнула нижнюю строчку, но не очень. Так, чтобы Дымов смог прочитать, если ему интересно.

Саша Бойко, разумеется, написал целую оду, восхвалявшую его девушку. Можно было уснуть лишь от одних сиропных эпитетов. Однокурсники опознали автора в считаные мгновенья.

Федя Сахаров сочинил считалочку про кошечек, очень милую, тут все очень долго сыпали догадками и вычислили его только методом тыка. Петю Китаева определили тоже быстро – лишь это хамло могло написать про пышные сиськи вместо подушки.

Когда в руках Дымова оказался Машин листок с обоими вариантами, он несколько мгновений читал его с интересом, потом коротко улыбнулся, не поднимая глаз от бумаги, и вслух зачитал вариант с пятью братьями.

Голос у него был теплым.

– Это Рябова! – тут же воскликнула Олеся Кротова. – Можно подумать, пятеро братьев – это ее личная заслуга.

Маша едва удержалась от того, чтобы показать ей язык.

В столовке снова появилась пятикурсница Лиза в розовом свитере. Она целеустремленно промаршировала мимо всех и села напротив Маши.

– С ритмом у вас, Рябова, так себе, – нежным голоском сообщил Дымов. – Тра-та-та-та – не слишком ли бодро для наговора перед сном? Скорее это подойдет для утренней зарядки. Вы слишком зацикливаетесь на смысле, а ведь слова – всего лишь удобная форма, которую принимает ваше намерение. Разум – вот что такое настоящее волшебство.

Еще не хватало, чтобы он и на переменах учительствовал! Маша, поскучнев и погрустнев, впилась зубами в шоколадный пончик.

– Ну простите, что не «взъярись ввысь, несись вскачь», – съехидничала она.