Таша Лю – Второй Шестой переулок, налево (страница 2)
В противоположном конце комнатки папа обустроил уголок поуютней: небольшой диванчик, высокая лампа на ножке, а за ними – стенка с полками. На одних полках в косой рядок выстроились папины книги, на других – лежали его инструменты. И это странное соседство литературы со столярными приспособлениями вызывало у Леона настоящий восторг, словно на его глазах свершалось нечто великое – симбиоз лирики и механики.
В мастерской всегда стоял аромат свежих древесных стружек, столярного лака и кубинских сигар, которые папа обожал и курил их только здесь, потому что мама не выносила запах табака. Но сегодня Леон почуял и еще один запах - горьковатый, как полынь, терпкий, с легким оттенком хвои. В мастерской пахло алкоголем.
— Все это так печально, мой мальчик... – вздохнул папа. – Пани Шварц... Она ведь всю мою жизнь БЫЛА. Я родился – она была, я рос, ходил в школу – она была, учился в университете, женился – она была. И вот сегодня бац – и ее не стало. Это так странно. С точки зрения природы, конечно, понятно, объяснимо, но лично для меня странно и, как оказалось, достаточно больно. – Пан Коршак погасил сигару, закрыл глаза, провел по ним рукой и приобнял сына за плечи, – такие дела...
- Пап, там мама звала, надо идти, - Леон мотнул головой в сторону дома, подозревая, что отец, скорее всего, начнет отнекиваться. Но пан Ян тяжело кивнул и потянулся к выключателю, чтобы погасить свет над верстаком. Потом он поднял с пола отремонтированный табурет, поставил его на ножки, и они с сыном вышли прочь.
Глава 2. Сливовая косточка
Во время обеда все молчали. Потом Марта набрала в легкие воздуха и, наконец, заговорила:
- Пап, нам страшно, пусть Пикуш сегодня переночует в нашей с Майкой комнате. Мы его искупаем, хорошенько вымоем шампунем, вычешем шерсть, все-все сделаем, только разреши! Пожа-а-алуйста! – и она сложила руки лодочкой в трогательной детской мольбе.
Папа вздохнул, он и не собирался проявлять сегодня свою обычную строгость.
- Кстати, Анна, давай, и правда, будем почаще впускать собаку в дом, - обратился он к маме. - Пусть Пикуш ест тут, рядом с нами. Улица улицей, но ведь пес – тоже член нашей семьи. Давай мы немножко пожертвуем твоей чистотой? А то пока был щенком – на диванах позволяли спать, а когда сам стал размером с диван, так сразу – марш во двор? Неправильно как-то...
Пани Коршак удивленно приподняла свои четко очерченные каштановые брови и всплеснула руками.
- Ишь ты, новые правила! Да ты первый не выдержишь этой бесконечно летающей по дому шерсти! С твоей-то аллергией, Ян. Нет, я-то ничего... Мне несложно лишний раз пропылесосить, но что-то мне подсказывает, что твой приступ мягкосердечности пройдет раньше, чем ты скажешь «где мои капли».
Папа на секунду задумался, но потом махнул рукой и повернулся к Леону: «Приведи его, сынок».
Пикуш был огромным беспородным псом с длиннющей шерстью. В щенячьем возрасте он походил на пушистую плюшевую игрушку с розовым пузиком. Коршаки взяли его из собачьего приюта, куда он попал после пожара на овощной ферме. Его мать и остальные щенки погибли в дыму. А Пикушу повезло, пожарным удалось его спасти. Несколько дней он лежал под кислородным колпаком, а дети Коршаки все бегали в ветклинику и справлялись о его состоянии. Они узнали о спасенном щенке из местной газеты, которую возглавляет их отец. Фото миленького пушистого комочка, потерявшего всю семью на страшном пожаре, так впечатлило редакторских отпрысков, что они твердо решили усыновить малыша, несмотря на то что родители еще не были поставлены в известность. О шефстве над собакой пан Коршак также узнал от своих корреспондентов, которые накатали заметку про троицу юных волонтеров, опекающих крошечного погорельца. Деваться было некуда, после выздоровления и недельной адаптации в собачьем приюте Пикуш официально был принят в семью пана редактора.
Дверь открылась, и в комнату ввалилось огромных размеров лохматое существо. Ни носа, ни глаз, ни даже ушей на нем не было видно, лишь из большой пасти, подрагивая от каждого вдоха, свисал широченный розовый язык. Таков был Пикуш. Следом за ним Леон внес в дом большие собачьи миски.
- Добро пожаловать, малыш! – радостно крикнула ему Марта, зачмокала губами и похлопала себя по коленке. – Ну, иди, иди сюда.
- Так! – возмутилась пани Анна. – Собаку забрали в дом – ладно, но прикармливать со стола я не позволю. Марта, ты слышишь? Положи колбаску обратно в тарелку. Пикушевы миски будут стоять вот здесь, - и она поставила собачью посуду в уголок, позади стула, на котором сидел Леон.
Когда мама отвернулась, Марта ловко под столом передала колбаску Майе, а Майя – Леону. Стол был круглый, и это путешествие колбаски под столешницей оказалось быстрым, а главное, незамеченным мамой. Как только мама отвлеклась на закипающий на плите чайник, Леон, не поворачиваясь, с уровня бедра метнул колбаску в сторону мисок и попал в цель. Пес довольно зачавкал. А пан Коршак впервые за последние несколько часов улыбнулся и хитро подмигнул Марте.
В глубине дома снова зазвонил телефон.
— Это Веста, - крикнула пани Анна из гостиной, глядя на высветившийся номер.
Веста – старшая сестра пана Коршака, любимая тетушка тройняшек, живущая на другом конце города.
– Алло, здравствуй, дорогая. Да, ты уже в курсе? Да, как же все это печально. И так неожиданно, только мы сели завтракать...
Голос мамы стал удаляться. Вероятнее всего она пошла наверх, в свою спальню. Леон доел обед, потрепал за ухом развалившегося под столом Пикуша, повернул голову в сторону кухонной плиты и машинально отчеканил «спасибо». Майя хихикнула, а Марта громко втянула в рот порцию компота. Всей ребятне и даже папе было очевидно, что сегодняшний день безнадежно подпорчен. Теперь всем хотелось дождаться ужина и поскорее лечь спать.
Леон решил провести оставшееся время за игровой приставкой и потопал вверх по лестнице, чтобы скрыться от сестер в своей комнате и побыть в одиночестве. Проходя мимо родительской спальни, мальчик остановился, слыша, как мама говорит тете Весте:
- Представляешь, отдала их мне! Говорит: "Ах, пани Анна, как же я любила в детстве сливовый пирог, а в юности – сливовое вино, которое папа готовил сам. Наша сливушка каждый год давала чудесный урожай, но как только папы не стало, она захирела и почти перестала цвести. Представляете? А в этом году зацвела!" И ласково так о дереве – сливушка! Будто это ее сестра или золовка. А потом протягивает мне кулек слив и говорит: "А это вам. Я одну съела и поняла, что больше их не люблю. В детстве, говорит, так любила, так любила. А теперь все, отпустило. Ваш Леончик вчера залез на мою сливу и сорвал одну, так я подумала.... Нет! Не ругать!" Я стала, было, обещать, что накажу его, а она: "Нет, пани Анна, пусть ваши дети их съедят. Им же нравится. Правда, урожай очень слабый – вот всего восемнадцать штучек собрала. Испеките пирог. Мой любимый, сливовый. Деткам. Вот вам рецепт". Да... и бумажку дала. Я пекла, да. Вкусно – не то слово. А сегодня на тебе – умерла... Я бы посадила у себя, да все косточки вчера повыбрасывала. Ох, Веста, кабы знать, кабы знать...
«Ну и ерунда, - подумал Леон, падая ничком на кровать, - какая слива? Причем тут сливы? Съел и съел, даже вкуса не помню». Голова у него немного загудела, мысли стали путаться, в висках застучало «сли-ву-шка, уш-ка, уш-ш», и через пару минут мальчуган провалился в сон.
Это напоминало падение в глубокую яму. Руки и ноги Леона онемели. Всюду чудилась опасность, ему хотелось поскорее спрятаться, затаиться, но каждый шаг давался с огромным трудом, словно мальчик пытался бежать, стоя по пояс в воде. А та вода напоминала кисель, что еще больше затрудняло движение. Во сне он звал на помощь, на самом же деле не мог издать ни звука. Его окатило холодом отчаяния и страха. Леон понимал, что спит, но проснуться не было сил.
Кто-то шел за ним. Дыхание этого человека уже касалось шеи Леона, от чего малюсенькие волоски на ней встали дыбом, а по коже прокатилась волна озноба. Леон не видел незнакомца до тех пор, пока не оказался напротив стеклянной двери, в которой отразилось чье-то бледное и худое лицо. Мальчик сощурил глаза, силясь рассмотреть своего преследователя, и вдруг от неожиданности отпрянул. Из-за плеча на него с укоризной смотрела пани Шварц. Леон развернулся, вжимаясь лопатками в дверь, и изо всех сил надавил на нее. «Открывайся же, ну...» - мысленно умолял он преграду, но дверь не поддавалась. Пани Шварц, не двигаясь и не произнося ни звука, стояла в двух метрах от него и буквально пронзала ледяным взглядом. А потом она вскинула вперед свою худую белую руку и потянулась к Леону. Рука стала медленно расти и истончаться все сильнее. Казалось, она вот-вот коснется щеки мальчика, вот-вот заставит его онеметь навсегда. Указательный палец ее вдруг стал менять форму. Но вдруг...
Кто-то дотронулся теплой ладонью до его лба. Леон вздрогнул и наконец-то открыл глаза. В тусклом свете настольной лампы он смог различить лицо сестры Майи, повернул голову и увидел сидящую на краю кровати маму. Похоже, она была чем-то встревожена.
- Лео, милый, у тебя жар. Я хотела послать за доктором, но папа сказал повременить. Что с тобой? Как ты себя чувствуешь? Я не понимаю, что могло произойти, за обедом ты выглядел бодрым...