Таша Лю – Второй Шестой переулок, налево (страница 1)
Таша Лю
Второй Шестой переулок, налево
Глава 1. Странное место
Бывают такие улицы, куда хоть раз в жизни попадешь – никогда не забудешь. И даже не потому, что там есть красивый барский дом с колоннами или дремлющими у крыльца каменными львами, и не оттого, что именно на ней шустрый карманник стащил у вас кошелек. Вовсе нет! Вы запомните ее из-за странного названия. До того неожиданного, что сразу становится ясно: на этой улице все весьма необычно и загадочно.
Как раз такая и была в провинциальном городке Щучино, на самой его окраине, одним концом вырастая из широкой и длинной улицы, а вторым упираясь в высокую грабовую рощу. И называлась она - Второй Шестой переулок. Да, именно так: Второй, но Шестой.
С непривычки у любого зеваки, случайно попавшего сюда, от удивления округлялись глаза. Он останавливался и начинал суетливо осматривать дома в поиске адресных табличек, надеясь обнаружить ошибку или, на худой конец, заметить скрытую камеру какого-нибудь местного шутника. Но при виде одинаковых надписей замирал, словно в оцепенении, потом доставал фотоаппарат и делал снимок, чтобы после похвастаться перед кем-нибудь своей невероятной находкой.
Но щучинцам это название не казалось чем-то необычным или нелогичным. Все знали, что когда-то давным-давно в их городке была всего одна крупная улица, к которой примыкали несколько переулков: Первый переулок, Второй переулок, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой и Седьмой
С высоты птичьего полета улица походила на сороконожку с кривоватыми лапками-переулками. По одну сторону их было три, а по другую - четыре. Но однажды между Шестым и Седьмым возник еще один, самый маленький. Название выбирали между Шестым с половиной и Вторым Шестым переулком. Остановились на том, который звучит короче. Так улица-сороконожка наконец-то перестала прихрамывать, обретя какую-никакую симметрию.
Но любопытна эта улочка была еще и тем, что на ней располагались всего два дома, построенные друг напротив друга.
В первом доме жила семья по фамилии Коршак. Папа, мама и трое ребятишек. Дети эти были тройняшками: две девочки и мальчик.
Девочки, Марта и Майя, походили друг на дружку, как правая рука на левую – одинаковые, да не совсем. Обе курносые, кареглазые, с немножко оттопыренными ушами, задорными косичками, черными ресницами и широкой, слегка щербатой, улыбкой. Чужие люди различали их только по одной единственной примете: на левой брови Марты виднелся небольшой шрамик – привет из детства, когда она оступилась и рассекла бровь подлокотником папиного кресла. Но мать с отцом знали: у Марты правое ухо оттопырено чуть больше левого, а у Майи – точно наоборот, словно сестры были зеркальным отражением друг друга. Хотя, по правде говоря, и родители то и дело путали дочек, когда не всматривались.
Мальчик Леон не был похож ни на мать, ни на отца, ни на своих единоутробных сестер. И можно было предположить, что в родильном отделении чете Коршаков в довесок выдали малыша-отказника, дабы избежать бабьего царства в доме и порадовать главу семейства долгожданным сынком. Но роды у пани Коршак принимала ее подруга пани Возняк, так что ошибка или усыновление полностью исключались – птенцов, действительно, было трое.
Главной отличительной чертой Леона Коршака была копна медно-рыжих кудрявых волос, в то время как все остальные члены семьи имели каштановые шевелюры. Вдобавок ко всему эту пылающую рыжую гриву разбавлял всего один единственный русый завиток прямо за правым ухом. Он был похож на дерзкий и упрямый сорняк среди пышно разросшейся календуловой клумбы, какая разбита перед городской ратушей. Но если клумба, благодаря регулярной прополке, всегда оставалась безупречно оранжевой, то Леонов завиток своенравно бликовал на солнце и не думал рыжеть под стать всем остальным кудряшкам. Глаза у Леона были болотно-зеленого цвета, а ресницы совершенно белесые. Парнишка так же, как и сестры улыбался широко и естественно, очаровывая всех вокруг игривыми ямочками на щеках. Правда, его белоснежные зубы были слегка великоваты. Впрочем, неправильный прикус нисколько не портил этого милого мальчугана.
Папа, пан Ян, очень гордился тем, что одним метким выстрелом сумел обеспечить семье сразу троих наследников. Мама, пани Анна, тоже была горда собой, но периодически сожалела, что вместе с тройней природа не дала ей еще две пары рук.
Второй дом во Втором Шестом переулке пустовал. Он не был заброшенным, просто его хозяйка, престарелая пани Элоиза Шварц, недавно покинула этот мир. А поскольку о ее родне давно уже никто слыхом не слыхивал, дом заперли на замок и стали разыскивать наследников.
Удивительным было то, что за десять месяцев сад позади дома не зарос, кусты сирени цвели еще пышнее, чем прежде, крапивное цунами не поглотило двор, и даже ласточки, свившие гнездо над окном гостиной, не сумели заляпать стекло своими бесстыдными узорами. Было стойкое ощущение, что за домом кто-то присматривает. Хотя никого и никогда ни Коршаки, ни другие жители Крупной улицы не видели.
Пани Шварц долгое время преподавала рисование в местной гимназии. Это была статная, степенная старушенция, которая всегда носила алый берет с черной кружевной вуалью и часто забывала снять испещренные мелкими брызгами красок нарукавники, в которых работала в учебных мастерских. Но главной деталью ее ежедневного костюма была меховая горжетка в виде черно-бурой лисички. Эту вещь пани Шварц носила даже летом в самый солнцепек, то и дело обмахиваясь веером. Многие могли поспорить, что видели, будто она периодически начинала махать им даже перед носом горжетки, обвивающей ее острые плечи.
Когда пани Шварц шла по улице, все, кто был в это время рядом, медленно поворачивали голову ей вслед. Потому что даже в свои немолодые годы она ходила с идеально прямой спиной, высоко держа подбородок, и одаривала прохожих таинственной полуулыбкой и кивком. Никогда не спешила, не оборачивалась, не раздражалась, а была какой-то невозмутимо спокойной от всего, что ее окружало.
В день, когда Коршаки узнали, что пани Шварц больше нет, жизнь на Крупной улице и в ее восьми переулках шла обычным чередом. Утром, как всегда, почтальон принес папе газеты, тот обожал эту старомодную привычку читать новости на террасе за завтраком, а потом направился через дорогу к дому пани Элоизы. Трижды позвонил в колокольчик, но, когда ему никто не ответил, сам открыл калитку и прошел в дом. Спустя пять минут в доме Коршаков заверещал телефон, пани Анна взяла трубку и вдруг громко ахнула. А потом спросила: «Вы уверены?» и, повернувшись к семье, грустно сообщила: «Пани Элоиза умерла».
Через полчаса по двору пани Шварц туда-сюда сновали полицейские и врачи. Почтальон сидел на скамеечке у дома и что-то долго говорил инспектору полиции, а тот записывал, разложив на коленке свой кожаный планшет.
Все это действо дети Коршаков наблюдали, сидя на заборе, откуда было лучше видно происходящее в соседнем дворе. Пани Анна ходила с глазами на мокром месте, а пан Ян, чтобы никто не видел его печали, удалился к себе в мастерскую и взялся за сломанный табурет, который лежал там с зимы в ожидании починки.
- Я никогда в жизни не видела мертвяка, - сказала Марта, пытаясь освободить застрявшую между досками ногу, — это, наверное, такой ужас, такая жуть, что страшно представить
- А говорят, что у мертвяков бывают открыты глаза! И что в них отражается то, что человек видел последним в своей жизни! – заявила Майя.
- Тю, начиталась ерунды! – усмехнулся Леон. – Если бы все так и было, у полицейских была бы стопроцентная раскрываемость убийств. Вот вспомни: два дня назад папа принес из рыбного живого судака. Потом судак окочурился, и мы его съели на ужин. Но голову его ты видела? Кто-нибудь из нас отразился в его глазах?
- Блин! Да что за напасть! – задрыгала ногой Марта и, наконец, выдернула босую ступню из кеда, который немного поторчал меж досок и шлепнулся на землю. Девочка слезла с забора и запрыгала на одной ножке к кеду. – Да, Майя, поменьше фантазий! Я и так сегодня не усну. Попрошу-ка я папу разрешить, чтобы Пикуш спал этой ночью в нашей комнате. А ты, Леон, не боишься мертвяков?
- Ну, уж нет! Папа всегда говорил, что бояться надо живых, а от мертвых никому никакого вреда быть не может. А помните, прошлым летом к пани Ратай забрался воришка? Думал, что та уехала в отпуск, а она оказалась дома и завизжала на всю Крупную так, что вор перепутал входную дверь с дверью туалета и угодил носом в унитаз? Вот ему уж точно было страшно! – и Леон громко засмеялся нарочито деланным басом, словно он тридцатилетний дядька.
- Помню-помню! – подтвердила Майя, хихикая в ладошку. Громко смеяться она стеснялась, держа в уме то, что сегодня утром случилось с бедной пани Шварц.
Марта была чуть строптивей и бойчее Майи и, вторя брату, зашлась раскатистым гоготом.
Из окна кухни выглянула мама:
- Прекратите, шальные! В такой день хохотать на весь переулок... Стыдоба! Лучше идите в дом, мойте руки - обед на столе. Леон, крикни папу, что-то он засиделся в мастерской.
Леон пошел по тропинке, огибающей дом, на задний двор в папину коморку.
Мастерская, она же кабинет, представляла собой небольшое деревянное строение с тесноватой комнаткой. С одной ее стороны стоял внушительных размеров дубовый стол с функцией верстака. Папа изобрел его сам. Секрет этого предмета состоял в поворотной столешнице. Будучи письменным столом, она маняще бликовала лакированной поверхностью, на которой папа так часто раскладывал свои рукописи, долго вчитывался в текст, то подчеркивая, то вымарывая отдельные слова и строчки. Но можно было крутануть столешницу вокруг невидимой оси, как стол являл хозяину обратную сторону – грубую, исцарапанную столярными инструментами, в застывших каплях клея и краски, дышащую творчеством совершенно иного рода.