Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 29)
– Что – но?
– У нее есть секреты. О многом, даже интимном, она рассказывает, но самое главное скрывает.
– Почему?
Яньянь вздохнула и улыбнулась, словно разъясняя очевидное ребенку.
– Потому что собирается уехать, но не хочет меня огорчать. Вот я и читаю ее дневник, узнаю, что творится в ее голове, чтоб быть готовой к ее отъезду.
– Об этом записано в дневнике?
– Нет, но рано или поздно все уезжают. – Яньянь пожала плечами: – В Шанхае никто не остается в одном месте навсегда. И ты уедешь, и я.
Это верно, подумал Джастин. Он оставил свои координаты риелторам, и теперь его телефон изобиловал сообщениями о шикарных квартирах в районах Лувань и Сюхой, где обитали иностранцы. Стоило только перезвонить, и через пару дней он получит новое жилье. Об этом Джастин умолчал, но его и не спрашивали.
– Теперь расскажи о себе, – сказала Яньянь. – Ты не очень-то разговорчивый.
– Особо нечего рассказывать. У меня очень скучная жизнь.
– Наверное, с массой секретов.
Джастин рассмеялся и встал.
– Если б я, по примеру твоей соседки, завел дневник, он был бы пуст.
11
寻根究底
Глубоко вникай во всякую проблему
Газеты никак не отыщут недостающие фрагменты мозаики: какой была жизнь Гари до переезда в убогий дядюшкин дом на окраине Кота-Бару? Как звали его мать, чем она занималась? В девять-десять лет он уже был испорченным мальчишкой? В детстве над ним надругались? След остыл, и ответы вряд ли найдутся в этой весьма унылой части Северной Малайзии. Через пару недель приезжие репортеры начинают уставать от второсортных отелей, в которых дважды в день вырубается электричество, и сочетания исламских законов с застоем в развитии, что означает отсутствие крутых баров, кинотеатров, дансингов, нехватку выпивки и, разумеется, девиц. Кроме того, телеканалы уже потеряли интерес к Гаригейту, как кто-то провидчески окрестил сие мелкое происшествие.
Вот если б удалось отыскать Гари и взять у него исчерпывающее интервью, в котором он во всех подробностях поведает о своей никчемной жизни и пустит слезу, прося прощения за былые проступки, тогда, наверное, история считалась бы завершенной и жизнь его могла возродиться. Но Гари недоступен для репортеров. Звукозаписывающая фирма заявляет, что у него период самоанализа. Многие блогеры уверены, что речь о передозировке, и даже самые дешевые бульварные издания не горят желанием порассуждать о его судьбе.
Но в кои-то веки за все время его некогда блестящей короткой карьеры пресс-релиз не солгал. Гари и вправду размышляет о себе. Не по доброй воле, а лишь потому, что впервые за долгие годы безвылазно сидит в гостиничном номере. Никаких творческих встреч, интервью, танцевальных репетиций с девушками в сексуальных нарядах инопланетянок и ночных записей в студии. Заточенный в своей комнате, он смотрит на шанхайский горизонт и магистральные ленты эстакад, убегающих вдаль и сплетающихся друг с другом, на золотое сияние Цзинъаньсы[35] посреди офисных зданий и толпы туда-сюда снующих людей, у которых, несмотря на расстояние, можно различить детали одежды и всякие атрибуты: алый плащ, шевиотовый макинтош, желтый рюкзак. Все куда-то спешат, всякий человек полон надежд, каждый с нетерпением ждет следующего сердечного такта своей жизни.
Только не Гари.
Телевизор постоянно включен на канале «Дискавери», фон из беспрестанного движения и нескончаемой жестокости почему-то успокаивает. Косатки пожирают тюленей, змеи заглатывают свиней. Вот одна ящерица поедает другую, похоже, сородича, только меньшего размера. Но трапеза не задалась: зажатая в челюстях большой ящерицы, маленькая извивается и дрыгает задними лапками, точно наэлектризованная. Отчего-то разбирает смех. Теперь многое, что показывают по телевизору, Гари кажется смешным.
На экране ноутбука, что лежит перед ним, раскрываются, будто цветы-однодневки, оконца бесчисленных чатов, к полудюжине которых он присоединился одновременно. Чаще всего Гари не читает послания всех этих незнакомцев, понятия не имеющих, с кем они общаются. Им это неважно, они одиноки и нуждаются в собеседнике. Все, как и он, используют вымышленные имена и скрывают правду о себе. На виду только их одиночество.
Звонко блямкнув, возникает окошко с фотографией девушки. Гари уже видел это лицо. На подобных сайтах нечасто появляются реальные фото. Увидев снимок, Гари решил, что это фальшивка, никто не выкладывает в Сеть свою фотографию, на которой улыбается прямо в объектив. Место съемки не студия, а парк, модель не приоделась и не накрасилась. Видимо, фотография стырена для розыгрыша и не стоит внимания. Это послание, как и предыдущее, нахально и требовательно:
Липа, думает Гари, закрывая диалоговое окошко. Кроме того, ему уже надоела вся эта болтовня, он устал сочинять о себе, врать про свой возраст, работу и дом, устал от льстивого флирта и банальностей трепа, который всегда одинаков и заканчивается ничем.
В номере, откуда он не выходит больше двух недель, все то же самое: орхидея в горшке из серого камня, черно-бежевая мебель. На полу возле двери два подноса, на которых горы грязной посуды – стаканы и белые фарфоровые тарелки с объедками. Гари не просит их унести, ему стыдно показаться на глаза даже скромной уборщице. Он не хочет, чтобы потом девица зубоскалила, в кухне рассказывая о нем подругам. Периодически Гари, дождавшись трех часов ночи, когда уже и лифты смолкают, выставляет подносы в коридор. Тем же манером, не рискуя быть кем-то увиденным, он хватает оставленный поднос с едой и юркает в свой номер, точно крыса в нору. Подносы с объедками, по нескольку дней томящиеся в комнате, напоминают, вторя агенту, что в ближайшее время надо найти работу, иначе будет нечем оплатить счета.
Таковы реалии его нынешней жизни, измаранной, неизменчивой, беспомощной. В грязном узилище с минимумом удобств ничего интересного и нового, все жизненные шансы израсходованы, и даже нет возможности смотреть в будущее, как те люди на улицах. Все его мысли только о прошлом, но не потому что он этого желает, просто не осталось иных вариантов. Если б газетчики могли увидеть его прошлое, они, наверное, были бы добрее к нему. А может, и нет. Возможно, его детство они сочли бы истоком позора и поводом для новых насмешек.
Они с матерью жили в поселке, называвшемся Теманган. Если б у столь маленького селения имелись предместья, газетчики, вероятно, не преминули бы написать о жизни своего персонажа на окраине, где ряд низеньких домов-лавок перетекал в околицу, растворявшуюся в редком леске, что протянулся до следующего поселка. Смеху подобно, как тамошняя деревенщина пыталась выставить себя современными городскими жителями, копя на мотороллер, а затем на машину и мечтая о работе в столице. Теперь, в своем далеке, Гари понимает, насколько эти мечтания были бесплодны, а насмешки изощренных космополитов над устремлениями селян оправданны, ибо ясно как день, что они не могли изменить свою жизнь.
Отец ушел из семьи незадолго до рождения Гари. «Не пытайся найти его, – однажды сказала мать, – он того не стоит». Могла бы и не говорить, поскольку Гари никогда не интересовался отцом. Прочитав в одной газете, что отсутствие мужского влияния в детстве стало причиной его расхлябанности, Гари только посмеялся. Он был робким, но самостоятельным ребенком. Рожденные в одинокую жизнь, думал он, обретают свойство радоваться тому, что имеют. И не задаются вопросом о нехватке любви.
Мать так и не выучилась справляться с одиночеством; она побывала замужем, изведала любовь и, самое главное, привыкла к тому, что всегда кто-то есть рядом. Теперь она поносила жизнь, но причина была не в условиях существования, а в ее одиночестве. «Посмотри на меня, я всего лишь прачка», – вроде бы шутливо и беспечно, но с оттенком горечи говорила мать. Неудачливость ее проявлялась не в том, чем она зарабатывала на жизнь, а в ее одинокости. Судьба отняла у нее спутника жизни, и она, хоть приказывала сыну забыть об отце, сама не могла выкинуть его из головы. Мать была того сорта, кому необходимо, чтобы кто-то разделял их жизнь, соучаствуя в маленьких драмах ежедневного бытия.
Еще маленьким Гари уловил суть ее характера, ее желание втянуть его в свои взлеты и падения, отведя ему роль спутника жизни. Он исполнял задачи, не свойственные ребенку, – вместе с ней развешивал белье на веревках и потом доставлял его клиентам, помогал ей в уборке чужих домов, бегал в лавку купить забытый ею отбеливатель. Все ее слова адресовались сыну, все, что она делала, было ради него. «Такова моя доля, – вздыхая, говорила мать как бы в шутку, словно смирившись со своей судьбой. – Я всего лишь уборщица». Подобными высказываниями она приобщала его к своим тяготам – стирка и прочая черная работа для того только, чтобы поднять сына. С самого детства Гари себя чувствовал обязанным ей.
Он знал, что раньше мать была пианисткой и ее отказ от музыки стал приправой к жертвам, принесенным ради сына. Неплохие способности позволили ей войти в число учеников знаменитого педагога в Сингапуре. Чтобы оплатить ее обучение, родители, школьные учителя в Кота-Бару, продали машину, немногие имевшиеся нефритовые украшения и отдали все свои сбережения. Сингапурские родичи проявили великодушие, бесплатно поселив ее у себя, и все равно жизнь в Сингапуре, уже в семидесятые очень дорогом городе, была борьбой. Родители питали светлые, но реалистические надежды, ибо, в отличие от иных людей со скромным достатком, не позволяли разгуляться своим фантазиям и не грузили дочь чрезмерными ожиданиями. Отчасти это объяснялось тем, что они не вполне представляли себе жизнь музыканта и какие возможности она открывает. Будь они более сведущи, они бы, наверное, повысили свои требования, но сейчас, непритязательные трудяги, ни на что особо не рассчитывали. Они помнили происходившее в шестидесятых годах не только в их стране, но и в соседних – насилие, беспорядки – и знали, что жизнь простых людей может перемениться в один миг. Смирение – способ выжить, амбиции – источник горестей.