Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 30)

Родители всего лишь надеялись, что по завершении обучения дочь станет учителем музыки. Преподаватель, знали они по себе, достойная профессия. Такую жизнь они могли вообразить.

Завышенные ожидания исходили от самой матери Гари. Прилежная ученица с хорошей техникой, способная, но не выдающаяся, она позволяла себе мечтать о сольных выступлениях в концертных залах Европы. Мать сознавала границы своих возможностей, но это не обуздывало ее фантазию. Отрабатывая каденции, стремясь к максимальной виртуозности и выразительности, она чувствовала все больший разлад между воображаемым и действительным – хотелось блестящего исполнения, но пальцы не подчинялись мозгу, хотелось передать глубокие чувства, но было нечего сказать. От ее усилий талант только съеживался.

В довершение всех бед она влюбилась в своего учителя. Он был на двадцать лет старше и неудачно женат, но это ее не остановило. Добрый, красивый, внимательный, раньше он вел жизнь, о которой ей мечталось. Учился в Лондоне, давал небольшие концерты в Париже и Вене. Мать никогда не спрашивала, почему он вернулся на родину, не интересовалась причиной его неудачи. Главное, он тоже вырос в глубинке Малайзии, в поселке Паханг. Ей казалось, она его понимает.

Прочти вы об этом в воскресной газете, вы могли бы решить, что это начало любовной истории, отражающей дух времени и благие перемены в стране, где царит оптимизм и молодежь на гребне волны. Вообще-то могло быть и так.

Когда, немного спустя, мать объявила семье о своем предстоящем замужестве, родители ему воспротивились не только из-за разницы в возрасте невесты и жениха и обстоятельства, что последний уже женат. Их настораживало иное – ненадежность, которую они в нем разглядели. Неизменно улыбчивый, с идеальным косым пробором в аккуратной прическе, он всегда знал, что сказать, и не медлил с подачей реплик, словно загодя отрепетированных в схожей обстановке. Спору нет, он был хорош собой, но слишком близко поставленные глаза и точеный нос придавали ему изнеженный вид. Не женственный, но ненадежный. Эти черты, просочившись через фильтр поколения, перешли к его сыну, наделив того редкостной и удивительной красотой, однако сам он жил в иные, более суровые времена, когда мужчина с подобной внешностью вызывал не восхищение, но подозрение. На что еще он способен, кроме как очаровывать?

Молодожены перебрались в Куала-Лумпур, где приобрели домик в районе Черас. Потом отец встретил другую женщину. Мать Гари он бросил, когда та была на четвертом месяце. Жизнь вдруг предоставила ей свободу выбора, хоть и относительную. Она могла бы отыскать мужа и потребовать его возвращения, пригрозив всякими бедами, но гордость удержала ее от мщения; она могла бы найти приют в родном доме, вернувшись к родителям, но этому мешал стыд; она могла бы сделать аборт, но уже возникшая любовь к ребенку повелела его сохранить. Мать осознала, что многое в ее жизни создавало иллюзию, будто она сама управляет своей судьбой, но оказалось, что это вовсе не так.

И все-таки несколько раз муж к ней возвращался, однако, пробыв дома пару недель, вновь исчезал. Он появлялся с маленькой виниловой сумкой в сине-красную клетку, где хранилась его одежда, и рассказами о встречах с новыми людьми и своих новых занятиях. Отец забросил преподавание и музыку как недоходные, ибо имелось множество иных способов сколотить капитал. Он приобщился к торговле вразнос – один приятель сказал ему, что только на продаже «Энциклопедии Британника» можно загребать по тысяче ринггитов в месяц, не говоря уж о ширпотребе. Отец был полон планов. Он подвизался на мелкой политической арене, собирая голоса для столичного бизнесмена, участвовавшего в местных дополнительных выборах. Хотел заняться журналистикой, дабы вскрыть всю несправедливость и гниль происходящего в стране: политики-стяжатели грабят и обманывают свой народ, бросив на произвол судьбы тех, кто в них крайне нуждается.

Казалось, он вобрал в себя горести всей страны, однако не замечал тягот огрузневшей беременной жены. Порой он молол вздор, и мать вспоминала, как его охарактеризовали ее родители: «Артистическая натура. Подведет». Когда муж разглагольствовал о неисполнении долга политиками, ей не хватало духа сказать: «Посмотри на себя, ты плюешь на близких, которые в тебе так нуждаются». Она не смогла бы объяснить, почему в его недолгие визиты продолжала ему готовить и ложилась с ним в постель, ночью прислушиваясь к его частому прерывистому дыханию, как будто не ей, а ему требовалась забота. Даже когда он ушел окончательно, мать беспокоилась, что он плохо питается, что ему негде ночевать, что он сбился с жизненного пути.

Вскоре после родов она узнала, что за организацию политического митинга где-то на севере ее муж угодил в тюрьму. Так он и был то на воле, то в застенке, покуда не сгинул бесследно.

Одно время мать давала музыкальные уроки детям из семей среднего класса, в которых родители желали, чтобы их отпрыски стали окультуренными личностями. Глядя, как в начале каждого урока ученики с отвращением продираются сквозь гаммы, она недоумевала, зачем родители понуждают детей учиться тому, что им противно, и гадала, что вообще такое «окультуренная личность». «Если собираешься поступать в Гарвард, – пояснила одна мамаша, наблюдая, как ее шестилетнее чадо исполняет примитивную пьеску, – надо быть окультуренным. В смысле, играть на пианино, понятно?» Мать совсем не так представляла себе свою жизнь, но хотя бы стала учителем музыки – и то хлеб, даже если ученики не питают любви к ее предмету. Закрыв глаза во время очередного спотыкающегося исполнения «К Элизе», она могла притвориться, будто занята хорошим, достойным делом.

Но все это длилось недолго – месяцев восемь, едва ли год. Автобусом до Бангсара или Дамансары, красивых, но очень далеких пригородов, потом пешком, всегда пешком, по широким улицам вдоль ряда домов с полуэтажами и декоративными деревьями в садах – мать устала. Дорога туда-обратно занимала четыре часа, еще час длился урок, и все это время малыш ее был дома один. Иногда она поручала его соседке, иногда нанимала индонезийку с остекленевшими красными глазами и бессмысленной улыбкой, но тогда к концу недели оставалась почти без денег. Да еще тревога, вечная тревога. С малышом или с ней могло произойти что угодно. От взглядов мужчин в автобусе становилось не по себе, а такси было не по карману. Мать прекратила вечерние уроки. Если с ней что-нибудь случится, что будет с ребенком? Стало ясно, что дальше так продолжаться не может.

Смерть ее родителей, сначала отца, следом матери, принесла с собою некоторое облегчение. Пришлось вернуться на север, в округ Келантан, чтобы утрясти незавершенные дела покойных, а затем перебраться в их домишко в поселке Теманган, мало чем отличавшемся от деревни. Мать, выросшая в этих краях, оценила свежий воздух и виды дикой природы, поглощавшей цивилизацию и наделявшей ощущением уединенности. Десять лет назад здешняя атмосфера удушала, теперь же успокаивала. Кончина родителей дала повод сбежать от столичной жизни. Всем был понятен отказ матери от преимуществ большого города и собственных амбиций, даже имелась возможность наиграть трудное возвращение к сельскому бытию.

Ко времени, когда Гари подрос и мог дать определение простым чувствам, таким как страх, одиночество и радость, мать уже существовала в этакой скорлупе, размеры которой все уменьшались. Дабы избегнуть ощущения захлопнувшейся ловушки, она просто сдалась деревенской жизни и теперь существовала в ритмах базара, каждое утро открывавшегося на пыльной улице. Мать болтала со старушками из окрестных деревень, привозившими овощи и всякую снедь, знала имя каждой и порой угощала их чаем с додолом[36]. Такая жизнь была ей знакома с детства. Она старалась думать, что все дороги из поселка ведут на север – в Кота-Бару, городки на ничейной земле у тайской границы и на побережье, где на огромных пространствах белого песка нет ничего, кроме редких рыбацких деревенек, и пыталась убедить себя, что отсюда нет пути в Куала-Лумпур, Сингапур или Пенанг за горами, где большие города, музыка, иностранцы и честолюбивые помыслы.

Лет в шесть-семь Гари заметил, как мать наблюдает за ним, когда он играет в пыли палисадника, и порой, проснувшись утром, видел, что она сидит возле его постели. Но мать никогда не обнимала его, не брала на руки, не кидалась на помощь, если вдруг он падал. Взгляд ее был выхолощен усталостью, простое объятье казалось ей непосильной задачей. Гари знал, что мать хочет его любить, но ей недостает на это сил. Между ними всегда существовал барьер, и вскоре он понял, что уже не нуждается в ее прикосновениях.

Мать работала каждый день, даже по пятницам, когда многие лавки закрывались на молитву. Теперь она зарабатывала на жизнь стиркой и уборкой. В те дни еще не появились служанки-индонезийки и китаянке было легко найти работу. Иногда, как бы напоминая сыну, что некогда она кое-что из себя представляла и вела жизнь, полную перспектив, мать говорила о возможном возобновлении уроков музыки. Однако оба понимали всю нелепость надежды, что в маленьком поселке найдется тот, кто захочет и сможет себе позволить обучаться игре на пианино. Здесь не юг, где концертные залы принимают зарубежных исполнителей. Мать рассказывала о тамошних выступлениях музыкантов, но Гари знал, что в их краях этого никогда не будет.