Таш Эниклис – Ворон и Жрица (страница 8)

Ярин, чье сердце было глыбой льда, на миг ощутил леденящий восторг. Она была прекрасна. Как стихийное бедствие в своей природе. Как падение последней звезды.

И в этот миг, предательски и неудержимо, в его сознании вспыхнула другая красота, которая не пугала, а возвращала желание жить. Лели. Ее волосы, пахнущие дымом костра и диким медом, всегда были чуть растрепаны ветром. Нежная кожа, теплая и живая, покрытая веснушками у носа, которую так хотелось касаться губами. Ее хрипловатый смех, от которого щемило в груди.

Ее красота была в легкой кривизне зубов, в ямочке на щеке, в тысяче мельчайших несовершенств, что складывались в нечто бесконечно более цельное, настоящее и дорогое, чем эта ледяная безупречность. Рядом с этим живым теплом Морана казалась не более чем искусной картиной, написанной ядовитыми красками на холсте из вечной мерзлоты. Картина, где пряталась рана, о которой никто не знал, кроме… Сеятеля. Та, что не заживала, потому что она не смела ее назвать.

Ярин не произнес ни слова. Не дрогнул и мускулом на лице. Но Морана, для которой мысли были открытой книгой, написанной на языке предательств, прочитала его мимолетное сравнение. Ее соблазнительные губы тронула презрительная усмешка. Ухмылка существа, наблюдающего, как букашка на листке считает себя центром вселенной, от которой лед на сводах почернел и заплакал кровавыми слезами.

– Какие трогательные, ничтожные сравнения в голове у того, кто должен вершить концы миров, – голос Хозяйки Нави прозвучал прямо в его разуме, обжигающе тихий. – Ты цепляешься за воспоминание о грязи и тепле, как дикарь за свою раскраску. Это делает тебя слабым, Помятун. И именно поэтому ты до сих пор не нашел то, что я приказала. Ты ищешь глазами, полными ее образа, а не взглядом, что способен распознать пустоту между мирами.

Она сделала шаг, и ее платье поглотило свет вокруг.

– Исправь это. Прежде чем я решу, что проще… выжечь этот образ каленым железом забвения. Начиная с оригинала.

Ее слова иглами вонзались в самое сердце его памяти. Ярин почувствовал, как по спине пробегает холодная волна яростного, беспомощного протеста. Он поднял взгляд, и в его глазах, обычно пустых, вспыхнула единственная искра.

– Она под защитой Велеса, – с нажимом произнес он. – Тронешь ее – и равновесие рухнет. Твоя война с Пастухом Сокровенных Троп будет последней войной этого мира. После нее не останется даже тишины.

Он не стал отрицать ее значимость. Это было бессмысленно. Он призывал к логике выживания, единственному языку, который Морана, возможно, была способна воспринять. Это опасная игра – признать свою связь с Лели. Но он попытался обратить ее себе на пользу, прикрыв Жрицу именем другого бога.

Морана молча слушала. Ее прекрасное, безжизненное лицо оставалось непроницаемым. Но в глубине ее звездных зрачков что-то шевельнулось – неожиданное любопытство, возникшее из-за проявленного сопротивления раба.

– Мудрое напоминание, Помятун, – сладко пропела она. – Но кто сказал, что я собираюсь нарушать договор? Скверна в Обряде Костяного Яблока, которую ты не можешь… или не хочешь найти, отравляет оба Царства. Мои интересы и интересы Лесного Бога, как ни странно, совпали. Я не трону его Жрицу. Пока что.

Ее взгляд скользнул по бесконечным стеллажам, а затем вернулся к нему, впиваясь в самое нутро.

– Но ты… ты – мой. Мое клеймо горит на твоей плоти. И твоя работа… вызывает вопросы.

Не повышая голоса, она произнесла имя, от которого воздух в Чертогах задрожал:

– Лжетва!

Из складок ее платья, из самой гущи мрака, выползла новая форма. Не дух и не тень. Существо, не имевшее собственного облика, пульсирующая Неправда. Оно выглядело как искаженное отражение в разбитом зеркале, постоянно меняющееся, подстраивающееся. От него исходил сладковатый запах гниющих лилий и старой, запекшейся крови.

Он, видевший Лжетву тысячи раз, отметил про себя изменение: ее форма теперь менялась не только подражая, но и опережая. Она иногда проявляла облик еще до того, как у жертвы рождалась соответствующая мысль, словно чем-то подпитывалась, густея с каждым десятилетием.

– Проследи, – строго приказала Морана. Взгляд ее был прикован к Ярину. – За ним. За каждым его шагом в этих Чертогах. За каждой расшифрованной им строкой. За каждой мыслью, что он посчитает своей тайной. Мне интересно, не ослеп ли мой Врановый, впустив в себя ничтожное воспоминание о солнце.

Лжетва, извиваясь, растворилась, рассыпавшись на тысячи невидимых частиц лжи, которые тут же впитались в стены, в лед, в свитки. Отныне каждый его вздох, каждое прикосновение к пергаменту будет под наблюдением.

Лишь тогда Морана вновь посмотрела на Ярина с надменной улыбкой, обещающей мучительно долгую расплату.

– Ищи Обряд, Помятун. И помни – теперь за тобой наблюдает Искаженная Истина. Не разочаруй меня.

Хозяйка Нави исчезла, оставив после себя лишь звон в ушах и вкус железа на языке. И тотчас, из эха ее ухода, проявилась Лжетва. Ее тело было соткано из сплетен, обрывков доверия, растоптанных клятв и фальшивых оправданий, соединенных в подобие человеческой формы. Черты лица плыли, как отражение в воде, если в нее плюнуть: вот проступает знакомый изгиб брови, вот губы, складывающиеся для поцелуя, а вот они распадаются на шепотки и пересуды, обнажая зияющую пустоту.

Вместо глаз у нее виднелись две воронки, вывернутые наизнанку. В них клубились черви сомнений и змейки клеветы, вечно голодные. Когда она двигалась, за ней тянулся шлейф из фраз, которые никогда не были сказаны, но они ранили больнее правды: «Она тебя никогда не любила… все считают тебя слабым… она давно забыла о тебе…»

Она проплыла за его спиной, бесшумная, как дурная мысль.

– Усердствуешь, Помятун? – злорадно просипела она. – Листаешь пожелтевшие страницы в надежде найти… что? Оправдание? Или, быть может, ту самую ниточку, что ведет к твоей дорогой Жрице? Скверне, что отравляет Вещий Лес. Она должна быть тебе особенно интересна. Говорят, ее слезы теперь не просто вода, а нечто… липкое. Темное. С запахом отчаяния. Тебе ведь хорошо знаком этот запах, не так ли?

Ярин не обернулся. Его прямая спина была единственным ответом. Он продолжал читать ледяной свиток, где застыли воспоминания души, умершей от неразделенной любви, но слова теперь плыли перед глазами, не складываясь в смысл.

– О, я вижу, ты проверяешь архив «Первых Предательств», – Лжетва обвилась вокруг стеллажа, ее форма на мгновение приняла очертания девушки с венком из полевых цветов – точь-в-точь как та, чью память он держал в руках. – Как трогательно. Ищешь параллели? Хочешь вспомнить, как это – быть тем, кого предали? Или как это – предать? Ведь ты и сам кое-кого предал, мой мальчик. Ради долга. Ради… власти? Или просто из страха?

– Архив проверен, – перебил он ее плоским, мертвым голосом, но в нем дрогнула одна-единственная струна. – Никаких аномалий. Обряда тоже нет. Отчет будет внесен в Кристалл.

Лжетва ядовито рассмеялась.

– Всегда по делу! Всегда так безупречно холоден. Но я-то ведь знаю, что подо льдом… – она прошептала ему прямо в ухо обжигающим холодом. – Бурлит такое милое, такое человеческое болотце. Ты думаешь, Морана не видит, как твой взгляд задерживается на воспоминаниях о солнечных днях? Ты думаешь, я не чувствую, как вновь пытается биться то, что ты когда-то называл сердцем, при одном намеке на ее имя? Ты ищешь Обряд Костяного Яблока… а сам являешься его живым воплощением: снаружи – холодная, мертвая оболочка, а внутри – ядреный, горький плод тоски.

Она отплыла назад, образуя безобразное пятно.

– Но что, если твоя тоска – не твоя, Помятун? – голос Лжетвы стал вдруг еще более насмешливым. – Что, если это чужое эхо, вплетенное в тебя? Ты так усердно выжигаешь память у других… А если твоя собственная уже тебе не принадлежит?

Он проигнорировал ее, но вопрос застрял в подсознании: а что если его боль, его связь с Лели – не только его? Что, если ею кто-то, и правда, управляет? Лед на стенах покрылся паутиной трещин, но почти сразу затянулся, оставляя следы от них.

– Не трудись меня обманывать, архивариус. Я не Морана, меня не купишь ледяным спокойствием. Я питаюсь тем, что ты пытаешься скрыть. И поверь, твой внутренний голод… я чувствую его лучше, чем ты сам. Удачи в поисках. Для нас обоих.

Ярин продолжил методично двигаться вдоль стеллажей, не обращая внимания на ненавистного ему надзирателя. Рука гладила ледяные корешки свитков. Каждое прикосновение отзывалось эхом чужой жизни в его собственном нутре – обрывком смеха, уколом горя, вспышкой стыда. Он искал ключ. Зацепку. Любой намек на Обряд Костяного Яблока в этом бесконечном хаосе замороженных судеб.

Лжетва текла за ним по пятам. Ее форма переливалась, подражая теням, что отбрасывали мертвосветы.

– О, смотри-ка, – прошипела она, когда его пальцы на мгновение замерли на свертке, хранящем память о старом воине, павшем от руки брата. – Нашел что-то родственное? Брат предал брата… Как знакомо. Только в твоем случае это было бы… сестра предала возлюбленного? Или все же возлюбленный предал сестру? Запутаться можно. Как смотрю я, запутался и ты.

Ярин с силой отодвинул свиток. Лед под ним с хрустом треснул.

– Я ищу конкретный ритуал, а не философские параллели, – прорычал он, и в его голосе прорвалась стальная жила нетерпения.