Таш Эниклис – Ворон и Жрица (страница 7)
– Берите! Берите этот цвет, – голос ее окреп, став холодным. – Но знайте… вырезая его, вы уничтожите и последнее, что держало меня от настоящей ненависти. К нему. К долгу. К Вещему Лесу. К вам.
Она сделала шаг вперед, подставляя себя их безликому взгляду.
– Я согласна. Запечатайте эту язву. А потом… посмотрим, что останется от Живого Шва, когда из него вырежут все, что делало его живым.
Это не было смирением. Она отдавала последнее сокровище, чтобы обезвредить яд, который носила в себе, прекрасно понимая, что вместе с ним теряет и часть своей души. Она готова стать пустой, лишь бы перестать губить мир Яви.
Сеземы не двигались. Их безликие впадины обратились к Лели, и мотыльки внутри замерли, словно прислушиваясь к эху ее жертвы. Воздух внезапно загустел.
«Твое решение – твоя ноша».
Этот шелест прозвучал как признание неизбежного.
Одна из Берегинь, та, что держала веретено с ее стеклянной нитью, подняла костяной инструмент. Другая протянула руки, и ее пальцы-лозы сложились в чашу. Третья просто… вдохнула.
Лели не видела цвета его глаз, лишь взгляд. Тот самый, полный бури и тишины одновременно. Он тускнел. Выцветал, как старинная фреска под дождем. Серое и зеленое смешались в блеклую, безжизненную муть, а затем и вовсе растворились в ничто.
И в тот миг, когда последняя крупица цвета исчезла из ее памяти, в опустевшем сознании, словно из глубокого колодца, всплыли старые, истерзанные строки. Голос ее прошлого, молодой и разбитой пленницы, прозвучал в ней, как похоронный звон по самой себе:
«Мой милый, не могут спасти меня слезы.
Они все текут, только сердце не лечат.
Вокруг оживают древесные лозы,
Что душу мою еще больше калечат…»
Берегиня у своего веретена совершила резкий, отсекающий жест. Стеклянная нить – память о смехе – звонко лопнула. А Сезема с чашей из лоз опрокинула ее над Родником. Но вылилось из нее нечто иное. Тишина, беззвучная и густая, обрушилась в черную воду.
Поверхность Родника Звенящих Капель вздыбилась, закипела бесшумными пузырями и… застыла. Трещина на ее дне исчезла, затянутая этой немой жертвой. Язва была запечатана.
Она стояла ожидая… Пустоты? Облегчения? Но внутри не было ничего. Ни ненависти, ни любви. Лишь тихий, безразличный звон. Она выполнила свою часть сделки и перестала быть ядовитой. И теперь в ней не осталось ничего, что могло бы удержать от того, чтобы в следующий раз, когда Вещий Лес потребует слез, не превратиться в такое же бездушное орудие, каким был Ярин для Мораны.
Глава 3
Ярин шел между стеллажами из черного льда, где вмерзшие в вечность души шептались с ним беззвучными губами. Его перчатки из вороньих перьев скользили по поверхности, оставляя за собой иней забвения.
Он не был карателем. Палач лишь прерывает нить жизни – грубо, быстро, с визгом стали и яростью. Его же ремесло куда утонченнее, куда страшнее. Он был архивариусом апокалипсиса, библиотекарем конца всех вещей.
А он помнил, как, еще подростком, украл из сада Велеса у берендеев золотое яблоко – не для себя, а чтобы угостить ее, потому что избранной в Жрицы нельзя было пробовать их. Она съела половину и замерла: «Это… вкус солнца». Он тогда впервые понял, что может дарить не только правду – но и чудо.
Чертоги Забвенных Летописей являлись его царством – бесконечной библиотекой, где вместо чернил использовалась боль, а вместо бумаги – кожа нерожденных Сновизверей и лед, вмерзший в вечность. Пальцы, скрытые под живой перчаткой, что впивалась в плоть своими острыми стержнями, скользили по свиткам. И сквозь этот холодный барьер он чувствовал крошечные, замурованные вспышки. Биение чужих сердец, пойманных в ледяной саркофаг памяти.
Каждое воспоминание о первом поцелуе, каждое солнце, отраженное в детских глазах, каждая слеза, упавшая на пыльную дорогу, – все это было еще живо. Оно кричало, умоляло, смеялось в своей ледяной темнице. И его долгом, священной, проклятой миссией было не просто записать их, а приглушить этот стук.
Методично. Без гнева и пристрастия. Как метроном, чей тикающий голос отмеряет не секунды, а саму смерть вселенной – один заглушенный смех, один угасший вздох за раз.
И когда тишина, наконец, воцарялась на очередном клочке пергамента, он порой слышал собственный, давно похороненный звон, отдававшийся в глубине его существа ледяным, одиноким эхом.
Внезапно воздух изменился и искривился. Задрожал, будто пространство между пылинками и звуком кто-то взял за край и потянул, растягивая саму ткань реальности в немыслимом направлении. Свет мертвосветов, прежде ровный и мерцающий, заструился, поплыл беспокойными бликами по сводам из черного льда.
Скорбогласы замерли. Их призрачные тела, обычно колышущиеся в такт бормотанию, окаменели. Рты, зашитые серебряными нитями Молчания, перестали шевелиться, и из швов выступили крошечные капли черного, как чернила, эфира – слепые слезы, которые они не могли пролить. И воцарилась звенящая тишина.
Из тени между двумя стеллажами, где в ледяных гробах хранились хрупкие, ядовитые кристаллы самых первых в мироздании предательств, выплыла та, что вселяла страх во всех жителей Нави.
Она проявилась, как изображение на воде – медленно, неумолимо. Начиная с улыбки, которая была острее и холоднее любого клинка в коллекции забвенных войн. И только потом обрели форму темные, струящиеся одеяния, что были сотканы из теней, украденных у умирающих звезд. Явилась сама Хозяйка Тишины. Морана. И тогда Ярин, не отрывая руки от свитка, понял, что она недовольна его промедлением.
Она не смотрела на него. Ее взгляд, пустой и всевидящий, как ночное небо над Навью, скользил по бесконечным стеллажам, и лед под ее невесомыми стопами звенел, как мириады хрустальных колокольчиков, возвещающих о конце времен. Воздух кривился вокруг нее, искажая полки с воспоминаниями, превращая ясные образы в кошмарные карикатуры.
– Помятун, – прозвучало негромко, но слово отозвалось внезапной, леденящей тяжестью в его горле.
Морана медленно повернула голову. Ее улыбка не дрогнула.
– Ты ищешь иглу в стоге сена, что сам же и связал. Но игла эта… жжется. Или ты начал бояться укола?
Она сделала шаг, и тени за ее спиной зашевелились, приняв форму когтистых, голодных существ.
– Обряд Костяного Яблока – не просто забытый обрывок. Это шов, скрепляющий две грани Бытия. Шов, который начинает расходиться. Ты чувствуешь это, не так ли? Дрожь в Чертогах. Шепот, что стал настойчивее.
Морана протянула руку, и в ее ладони возник образ. Он увидел Поляну Зыбкой Пустоты. Там проявилась серая трещина, которую породила… Лели. Она пульсировала, как черная звезда, обрастая призрачными, ломкими разводами, похожими на ветви.
– Твоя… Велесова Жрица, сама того не ведая, подливает масла в огонь. Ее боль… столь созвучна энергии Обряда. Ее слезы – лучший проводник. И пока ты медлишь, пока ты тонешь в собственном жаре воспоминаний, ее агония ткет новую реальность. Реальность, где в моей власти… не будет необходимости.
В глазах Богини, наконец, вспыхнула эмоция. Холодное, безраздельное любопытство хищника, видящего, как его добыча сама роет себе могилу.
– Так что это, Помятун? – она снова ядовито улыбнулась. – Неспособность? Или… намеренный срыв моих планов? Может, в глубине души ты хочешь, чтобы этот шов разошелся? Чтобы все рухнуло? Чтобы и твоя вечная каторга, наконец, подошла к концу? Думаешь, так ты станешь свободен? Или… она полюбит снова?
Она подошла так близко, что он почувствовал холод, обжигающий лицо.
– Найди Обряд. Вырви его корень. Или я найду другой способ залатать дыру в реальности. Начну с того, что ее расширяет. С той, что плачет в Лесу. И ее слезы станут не причиной скверны… а последним, что ты о ней помнишь.
Эта угроза повисла в воздухе, кристаллизуясь в иней на его перчатке. Она появилась не из-за невыполненного приказа, а потому что почуяла в его бездействии первый, едва слышный треск в фундаменте своей империи изо льда и забвения.
Ярин не проронил ни слова. Он поднял глаза на Владычицу Мира Нави. Ее красота была столь же безупречной, сколь и абсолютно безжизненной. Ее черты – высокие скулы, идеальный разрез глаз, губы, обещавшие сладкую погибель, – казались работой гениального мастера, одержимого смертью.
Ее кожа была бледной, как лунный свет на вековом льду, и сквозь нее проступали тончайшие, как паутина, синие прожилки, в которых струилась сама тьма. Только в одном месте – чуть ниже ключицы, там, где билось сердце, которого у нее не было, – плоть выглядела иной: слегка втянута, чуть темнее, как будто веками скрывала под одеждами не шрам, а напоминание. След от прикосновения, которое не могло оставить оттиск. Отпечаток ладони, теплой и… любимой, от которой она когда-то не отшатнулась – и за это заплатила вечностью… боли.
Волосы, чернее бездны между мирами, витали вокруг головы легким дымным ореолом. В них мерцали крошечные звезды – пойманные и погашенные души далеких светил.
Одета Морана была в платье из ничего. В движущуюся, струящуюся тень, которая лишь намеком обнажала невыносимо совершенные изгибы ее тела. Пустота, облекающая форму. Смотреть на это было больно для глаз, привыкших к миру несовершенства.