Таш Эниклис – Ворон и Жрица (страница 10)

В этом свете он увидел… образ. Нечеткий, размытый, подернутый дымкой. Деревянный стол, потертый до дыр локтями. Глиняная миска, от которой поднимался пар, пахнущий… чем? Он не мог вспомнить. И чьи-то руки, натруженные, добрые… Матери? Он не помнил ее лица. Только ласку этих рук.

Праховей, источая тихое, жалобное гудение, подтолкнул светящуюся частицу к Помятуну еще ближе. Это был дар. Величайшая жертва, на которую способно только это безгласное существо. Он отдавал ему последнюю крупицу чистого чувства, которое ему удалось спасти от измельчения в жерновах архива.

И он, глядя на этот комок выстраданной теплой памяти, вспомнил, как, еще юным волхвом, поймал светлячка и отнес его больному ребенку в деревне Голой Межи. Как держал в ладонях этот живой, трепещущий огонек – и ощущал, что сам может быть источником света… до тех пор, пока не ушел в Навь. И это было страшнее любой пытки. Потому что заставляло сомневаться, подсказывая: он мог быть другим.

Ярин смотрел на парящее чудо в Мире Смерти. Он чувствовал, как что-то в нем – огромное, мертвое и тяжелое – с грохотом смещается. Еще мгновение – и он вспомнит. Вспомнит вкус той простой еды. Запах того, единственного дома. Тепло тех рук, что когда-то прикасались к его щеке.

И это убьет его. Убьет Помятуна. Убьет окончательно.

– Нет, – хрипло прошептал он. – Убери.

Праховей замер, его сияние померкло, дрогнуло.

– Убери! – крикнул Ярин, и в его голосе зазвучала отчаянная, животная, детская боль. – Или Лжетва почует! Она учует этот свет, как стервятник, и уничтожит тебя! Она сотрет тебя в пыль!

Домовой сжался. Медленно, с невыразимой, беззвучной мукой, он вобрал сияющую частицу обратно в себя. Свет потух, захлебываясь в его пепельной сущности. И с ним погасла часть самого Праховея. Он стал меньше, прозрачнее, призрачнее. Его гул превратился в едва слышный писк, полный недоумения и горя.

Он отплыл в самый темный угол покоев и свернулся там в крошечный, безмолвный клубок страдания.

Ярин остался один. В абсолютной, оглушающей тишине могилы, которую он сам для себя выбрал, выкопал и теперь был вынужден в ней лежать.

Он поднес свою синюю, покрытую инеем руку к лицу. Там, где по его щеке что-то должно было скатиться, не было ничего. Лишь ледяная крошка, застывшая на ресницах.

И тогда он с окончательной ясностью понял, что только что совершил самое страшное предательство в своей долгой и чудовищной жизни. Не перед Мораной. Не перед Навью. Он предал последнюю крупицу чего-то настоящего, теплого и святого в этом аду. Он оттолкнул единственное существо, которое предлагало ему не боль, не службу, а простое, безусловное утешение.

И от этого осознания ему стало холоднее. Холоднее, чем от любого льда в Чертогах. Холоднее, чем от вечности, что ждала его впереди.

Глава 4

Она лежала в своем Плаче, месте, чьи стены хранили эхо ее самых горьких слез. Тишина гудела здесь, как шмель, запертый в стеклянной банке. Эта тишь не пришла с миром или покоем. Она была купленная, выторгованная, вырванная с мясом и оплаченная такой чудовищной ценой, что душа Лели, казалось, все еще истекала незримой кровью, капля за каплей, в бездонный колодец этого нового молчания.

Жрица возлежала на ложе из сплетенных корней и увядших стеблей папоротника, что сами по себе были лишь бледным воспоминанием о былой жизни. Ее Гнездовище висело высоко в ветвях ясеня-исполина, в самом сердце Вещего Леса, но не чувствовалось в нем ни уюта, ни безопасности. Не колыбель, а скорее дозорный пункт, с которого открывался вид на бескрайнюю, душную зелень – ее тюрьму и… Обязанность.

Стены Плача были живыми и сжимались. Но дыхание их казалось чужим. И по ночам тонкие, похожие на жилы побеги мягко ползли по ее рукам, но настойчиво напоминали, кому на самом деле Лели принадлежит.

Она прикрыла веки, и в темноте принялась мысленно перебирать свои утраты, как монахиня, пересчитывающая четки, каждая бусина на которых – отсеченная часть ее самой.

Сначала – звук его смеха. Грудной, с легкой хрипотцой, что зарождался где-то глубоко в горле и разбивался о ее губы солнечными зайчиками. Она концентрировалась, вгрызаясь в память, как в замерзшую землю. Ничего. Тишина. Словно его не существовало больше даже как эха. Там, где он жил двести лет, зияла идеальная, выметенная пустота.

Затем – цвет его глаз. Серо-зеленые, оттенок бури над морем и ясного неба, на которое она обрушивается. Смесь свинца и изумруда, сталь и надежда. Она носила его в себе, как последнюю, сокровенную реликвию, к которой прикасалась в самые темные ночи. Теперь же, когда она попыталась представить его взгляд, перед внутренним взором возникла ровная, серая, безжизненная плоскость. Как поверхность мертвого озера под бескрылым небом. Ни всплеска, ни ряби. Ничего.

«Неужели это и есть исцеление? – безнадежно пронеслось в ее сознании. – Быть пустой? Стать сосудом, из которого выплеснули все, даже яд, оставив лишь запах остывшей глины?»

Память, коварная и живучая, выбросила ей другой образ. Тихая Рань. Седые Валуны-Праотцы, их безмолвный приговор, врезавшийся в ее сознание: «Шов должен зажить, либо быть вырезанным».

Лели выбрала отсечение. Добровольное. Она предложила себя под нож Сеземам, уверенная, что это избавит ее и мир от скверны. И теперь, лежа в гулкой пустоте, она снова и снова задавала себе один и тот же вопрос, ставший навязчивым, монотонным ритмом нового, холодного сердца: «Теперь я не пропускаю скверну? Я чиста? Я исправилась?»

Но ответа не последовало. Не было ни облегчения, ни покоя. Лишь звон. Высокий и пронзительный, что остался после ритуала у Берегинь, когда они вырывали из нее цвета и звуки. Она ощущала физическую боль от недостатка чего-то, что должно было быть. Эта испепеленность звенела в крови. Она была ее новым клеймом. И Жрица начинала подозревать, что пустота – не избавление. Это просто другая форма скверны. Тихая, серая и куда более беспощадная.

Рассвет в мире Яви медленно и неохотно просачивался сквозь плотный полог Вещего Леса, словно сама ночь выдыхала последний, усталый вздох. В этом призрачном полумраке, когда тени были самыми длинными и обманчивыми, у ее Плача появился Веледар.

Он возник прямо из воздуха, как будто ствол древней сосны на миг извернулся, обнажив саму душу Вещего Леса – двойственную и неразделимую, являя на свет фигуру надзирателя в ее истинной сути.

С одной стороны, из его плеч прорастала ипостась Леса Живых Снов – статная, почти прекрасная, с ветвями-волосами, по которым скатывались капли утренней росы, точно слезы несказанных надежд. Грань вечного роста, шепота пророчеств и самой Яви, что пульсирует под корой.

Но тут же, неотъемлемо и грозно, наличествовала его вторая сущность – плоть Леса Окаменевшей Памяти. Эта его часть была низкой, корявой, сжимающей в каменной, испещренной лишайником руке посох, вырезанный из самого молчания. Здесь царил закон вечности, тяжесть прожитых веков и прах забытых клятв.

Два облика одного целого, сращенные в единый ствол бытия. И в сумраке, на грани двух миров, глаза-гнилушки Лешего светились ровным, безраздельным светом наблюдателя, взирающего на все сущее без пристрастия.

Он не поприветствовал Лели. В этом не было нужды. Его появление уже являлось приказом.

– Покажи, Дитя, – прозвучал его двойственный голос, где шелест листвы смешивался со скрежетом валунов. – Покажи, что осталось от скверны.

Жрица послушно спустилась с Гнездовища. Босые ноги утонули в холодном мхе. Внутри все было пусто и тихо. Ни трепета, ни страха, ни надежды. Лишь ровный, безразличный гул отданных воспоминаний. Она подняла руки движением, лишенным былой грации – теперь оно было отточено, как у мастера, доведшего свое ремесло до бессознательной выученности.

Она не искала внутри боль или сострадание, чтобы выжать из них целительную силу. Вместо этого Лели настроилась на пустоту, что осталась после Сезем. И по ее щекам покатились слезы.

Они были идеальны. Каждая – круглая, тяжелая капля чистого, золотого сияния, точно расплавленное солнечное затмение. В них больше не ощущалось ни боли, ни памяти… ни ее самой. Теперь они являлись магией Жизни, очищенной от всякой ядовитой примеси и… чего-либо живого. Воздух вокруг зазвенел от их насыщенности, а сизый рассвет отступил перед этим неестественным светом.

Она позволила одной слезинке упасть на покров из лесной земляники у своих ног. Сначала ничего не произошло. А затем… Нет, не буйное, дикое прорастание, каким оно было раньше. Стебли маленькой алой ягоды затрепетали и начали вытягиваться. Их листья становились больше, гуще, идеальной овальной формы. Они переплелись в сложный, симметричный узор, а ягоды налились до состояния глянцевых, рубиновых сфер. Кристальная красота. И абсолютно мертвая. В них не было ни аромата, ни сока, ни единого изъяна. И от них веяло таким же леденящим холодом, как от слез Жрицы.

Веледар молча наблюдал. Его двойной лик оставался недвижим. Довольство в нем присутствовало, но наряду с ним и выражалось беспокойство.

– Да-а, – проскрипел он. – Скверна изгнана. Твоя магия чиста. Ты стала совершенным орудием, Дитя. Как первый иней. И… предсказуемой. Как смена луны.

Он сделал шаг вперед, и его каменная половина на мгновение перевесила, отбрасывая на Лели тяжелую тень.