Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 8)

Вера подняла на нее глаза. В них мелькнула то ли радость, то ли испуг.

– Месяц? – переспросила она. – А работа? А дома как же?

– Дома – нормально. К тебе я хотела, – сказала Людмила. – Если пустишь, конечно.

Вера долго молчала, а потом вздохнула, отставила кружку и вдруг улыбнулась старой, доверчивой улыбкой, которую Людмила помнила с детства.

– Куды ж я тебя дену-то? Сестра всеж-таки. Пущай и непутевая.

За окном уже смеркалось, где-то залаяла собака, заскрипела калитка. Обычный вечер в обычной деревне.

– Ну, сказывай, – Вера подперла щеку кулаком, но сказала это как-то дежурно. Словно и не интересно ей было, просто надо было чем-то заполнить тишину. Глаза у нее были голубые, с хитринкой, но казались равнодушными. – Как ты тама? Как работа? Как жизть?

Людмила откусила пирожок. Теплое тесто таяло во рту, капуста была чуть сладковатая, с луком, тушеная так, как только Вера умела. Она зажмурилась от удовольствия, но тут же пристыженно поникла.

– Работа как работа, – ответила она с набитым ртом. – Жизнь тоже. А ты-то как?

– А что я? – вздохнула сестра и откинулась на спинку лавки. – Старею, Люсь. Спина вот болит, к погоде крутит. Давление скачет, таблетки пью, а толку… Колька звонит редко, раз в месяц, ежели напомнишь. Федька с Наташкой выросли, им не до бабки. Полинка все по командировкам мотатся. Так замуж и не вышла. Тридцать три уж. Вот, что за характерна девка получилася! В тебя, поди. Сережка к Кольке на Север работать умчался с Олюшкой. Третьего ждут уж. Одна я тута с хозяйством маячуся. Куры, огород, забор чинить надо – а кому?

– А мужики? – спросила Людмила, чувствуя, как чувство вины больно грызет совесть. – В деревне же мужики есть.

– Есть, – Вера махнула рукой. – Пьянь одна. Работать не хотят, токмо самогон глушат да баб лупят. Хороших мало осталося. Кто уехал, кто помер, кто спился. Молодежь в город валит, а здеся одни старики да бабы.

– А Нина как? Поликарпова? – спросила Людмила. – Помню, вроде, неплохая девушка. Я тогда с ней только и подружилась. Она еще беременная была. Все мечтала, чтобы дочка была. Ты, вроде, писала, что девчонка и родилась?

– А то ж, Катюха народилась! – оживилась Вера. – Она тута, с нами. А Нинка-то уж годков десять как схоронена.

Она шмыгнула носом и отвернулась. На глазах Людмилы выступили слезы. Единственный человек, которого она здесь помнила, уже умер. Хорошо, что к сестре успела.

– И как у дочки ее жизнь сложилась? Замуж вышла? Дети? – спросила она, чтобы скрыть горечь от услышанного.

– Ага, – Вера вздохнула, и в глазах мелькнула тень. – Вышла, да неудачно. Мужик-то ейный, царствие небесное, пьяный под машину угодил, пять годов уж. А она тода, как раз перед самым горем энтим, на сносях была. Роды раньше сроку-то и началися, прям в огороде.

Она перекрестилась, вспоминая.

– Я ее тама и нашла. Услыхала крик да прибежала. Она уж синеть начала, дитя не выходит. Я шуму наделала, соседей созвала, вместе и спасли. Фельдшерица из Замостья токмо к концу подоспела. Выжили оба. Ванька вот растет.

– Слава богу, – выдохнула Людмила, и внутри шевельнулась знакомая профессиональная тревога, смешанная с облегчением. – И она одна теперь?

– Одна, – кивнула сестра. – Сына растит. Ой, такой постреленок растет, смех! А ко мне заходит, помогат по хозяйству. И воды наносит, и дров наколет, и в огороде подсобит. Сказыват: «Вы меня, теть Вер, спасли тогда, я вам должная». Спасибо ей, а то я одна совсем не управляюся. Три-четыре раза в неделю забегат, как с работы ослободится. Она на ферме дояркой. Работа тяжела, а все одно мне помогат. Добра душа.

Людмилу снова кольнула совесть. Чужие люди помогают сестре, а она про нее забыла на столько лет.

– А свет-то у вас есть? – спросила она, оглядываясь на потолок, где висела обычная лампочка без абажура.

Вера махнула рукой.

– Есть, да толку? Уж два месяца как с перебоями. То вырубится, то еле теплится. Говорят, на станции чтой-то с трансформатором, а починить-то никак не сподобятся. То запчастей у их нету, то людей, то денег. Тьфу, одно слово – деревня. Мы уж попривыкли, свечки да керосинку наготове держим. Ты не пужайся, ежели ночью свет потухнет.

Они сидели так еще долго, но разговор никак не клеился. То Вера замолкала на полуслове и отводила глаза, то Людмила начинала фразу и бросала, не закончив. Чай давно остыл, крошки от пирогов засохли на клеенке, а за окном уже серело – день клонился к вечеру, так и не став по-настоящему светлым.

– А у нас тута совсем неспокойно в последне время стало, – вдруг отстраненно сказала сестра.

Людмила насторожилась. Что-то в этом тоне было не так – будто та не делилась новостью, а предупреждала.

– В смысле?

– Да бабы шепчутся, – Вера понизила голос и оглянулась на дверь, словно кто-то мог подслушивать. – Мол, нечисть опять объявилася. С Повитухиного Лога. Ты ж помнишь, у нас болото-то рядом? Завсегда сказывали, что тама… ну, нехорошее место. Всю жизть раз в сколько-то годков бабы на сносях помирают. А теперя – ужо две смерти за энтот месяц-то.

– Какие смерти? – Людмила поставила кружку на стол, чтобы не выдать дрожь в руках.

– Молодые бабы, Люсь, говорю, – Вера мелко перекрестилась. – На сносях все. Альбинке, Зинкиной дочке, ночью дите прям из пуза вырезали. Муж утром нашел – холодна уж была. И малец-то рядом с ей лежал… тож мертвый. Егора-то и забрали.

– Какого Егора?

– Да мужа ейного. Глушков, участковый наш, обмолвился, что он Альку-то… того. Из ревности. К кому? А бабы-то наши болтают – нечисть. С Лога.

Вера говорила быстро, сбивчиво, и все время косилась на Людмилу – не с ужасом, а с какой-то странной надеждой. Будто ждала, что та схватится за голову, закричит, соберет вещи и уедет первым же автобусом.

– Вырезали? – переспросила та. В горле пересохло, но не от страха – оттого, что сестра смотрела так, словно хотела от нее избавиться.

– А кто ж его знат, – Вера зябко повела плечами. – Глушков сказывал: ножом, мол, работал. А бабы шепчутся – не мог Егор, и не нож то был вовсе. Нечеловеческое чтой-то.

– А раны? Что с ранами? – Людмила подалась вперед, забыв про обиды, про неловкость – включилось профессиональное. – Точно ножом? Может, животное? Или сама могла… осложнения?

– Да нет, – Вера покачала головой и вдруг недобро усмехнулась. – Ты все про свое, Людка. Про ножи, про анализы. А я тебе толкую – нечисть энто. Глафира, упырица проклятая. И тебе тута нечего делать. Поняла?

Людмила замерла. Слова сестры ударили больнее, чем любой рассказ об убийствах.

– Ты меня выгнать хочешь? – спросила она тихо.

Вера отвела глаза.

– Я хочу, чтобы ты жива осталася. Уезжай, Люсь. Покуда не поздно. Нечисть… она баб берет. А ты… ты ж баба. И сердце у тебя слабое с мальства, врачи-то говорили мамке.

– Я не беременна, – усмехнулась Людмила, но усмешка вышла горькой.

– И что ж? – возразила сестра, хотя это напоминание обожгло жалостью. – Все одно баба! А упырица, можа, и за просто так забрать! Нечисть.

– Маньяк это, Вер. Человек. Больной, безумный, но человек. Но ты права. Такие же не разбирают – беременная, не беременная. Убьют – не посмотрят.

Вера побледнела, но не отступила.

– А ты откудова знашь, что маньяк? Ты ж в городе живешь, тама у вас асфальт да фонари. А тута – болото. Оно дышит, Люсь. Я сама видала огни над Логом. Сама слыхала, как оно кличет.

– Вот именно, – сказала Людмила, чувствуя, как внутри поднимается злость – не на сестру, на себя. – Ты слышишь, видишь, а я одну тебя оставлю? Уже бросила раз, когда Федя умер. И теперь тоже брошу? Неужели думаешь, смогу?

Вера вздрогнула, лицо ее вдруг смягчилось на одно короткое мгновение. Но тут же снова стало жестким и чужим.

– А сейчас, значится, вспомнила? А кто тебя просил? – сказала она глухо. – Приехала без спросу, понимашь, сидит тута, чай пьет… Не надо мне твоей жалости. Я одна прожила двадцать лет, и ишо сколько даст Бог – проживу.

– Вер…

– Не Веркай! – голос сестры сорвался на крик, и она вдруг заплакала – зло, безнадежно, утирая слезы концом платка. – Уезжай, Люсь. Покамест я тебя… покамест я не сбрехнула чегой-то, о чем опосля жалеть буду. Уезжай.

Людмила смотрела на нее – сгорбленную, чужую и такую родную – и чувствовала, как внутри все переворачивается.

– Не уеду, – сказала она тихо, но твердо. – Ты в меня хоть камнями бросай, хоть проклинай – не уеду. Я и так уже однажды бросила. Не прощу себе этого. И теперь ни за что не брошу.

Вера подняла на нее заплаканные глаза, хотела что-то сказать, но только махнула рукой и отвернулась к печи.

– Да делай что хошь, – пробормотала она в стену. – Я тебя предупредила.

– А ты? Поехали со мной? – сказала Людмила, вставая и подходя к сестре. – В Стародуб. Поживешь у меня, пока тут…

– Не поеду, – отрезала Вера, не оборачиваясь. – Не проси даже. Дом у меня, хозяйство. Куры, огород. Могила Феденьки… И потом… – она помолчала и добавила тише. – А ежели нечисть, так она и в городе сыщет. От нее не спрячешься.

– Это не нечисть! – почти взмолилась Людмила.

– А кто ж его знат, – Вера наконец обернулась. Лицо у нее было усталое, опухшее от слез, но в глазах горело что-то живое. – Ты вон ученая, все по-своему меришь. А я тута живу. Чую, как земля под ногами стынет. И тебе не советую соваться-то.

Она прошла к столу, убрала кружки и смахнула крошки.