Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 9)

– Ладноть, – сказала она уже спокойнее. – Оставайся, коли так. Дня на три. Но я тебе вот что скажу, Люсь. Ты человек взрослый, сама решай. Токмо опосля-то не вини меня. Я тебя гнала – ты не поехала. Сама выбрала.

– Сама, – кивнула Людмила, улыбаясь.

Вера посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом, потом вздохнула и полезла в буфет за конфетами.

– Чайник согреть надоть. Остыл, зараза, совсем. Да и темнеет уже. Завтра разговоры разговаривать будем.

Людмила взяла чайник и подошла к плите. Руки дрожали, но она не прятала их – пусть Вера видит. Пусть знает, что ей тоже страшно. Но уехать она не может. Не теперь.

За окном сгущались сумерки, и где-то там, за огородами, начинал свой неспешный, страшный танец Повитухин Лог. Но Людмила смотрела на сестру, которая гремела заслонкой, на ее седые волосы, выбившиеся из-под платка, на натруженные руки, и думала: «Не брошу. Больше никогда не брошу, родная».

– Вер, – она поставила кружку на стол и обхватила ее ладонями, словно искала тепла. – Расскажи еще про… ну, про эти смерти. Ужас какой все-таки… А вторая женщина?

Вера долго молчала и смотрела в свою кружку, на остывшую заварку и нервно теребила край платка.

– Анька то, – наконец выдохнула она. – Внучка Полесьевых. Помнишь Варвару-то?

– Тех, что…

– Тех самых. Дом-то их опосля смерти пустой долго стоял. Ромка, сын-то, опосля школы сразу уехал – в город, на стройку. Сказывали, женился там, детей завел. А в Замшелое боле ни ногой. – Она вздохнула и покачала головой. – А тута, года три назад, Анька заявилася. Молчунья така, страх! Даж «здрасте» не всегда бросит. Но девка хороша была, уважительна. Дом расчистила, участок, курей завела. А опосля пузо расти начало. Ясно всем стало – брюхатая уж прикатила.

– И кто отец? – спросила Людмила, хотя понимала, что ответа не получит.

– А кто ж его знат? – Вера пожала плечами, но как-то неохотно. – Ее не корили. Мало ли, что там у ее приключилося. Время теперя не такое, чтоб пальцем тыкать. Да и боялися ее, честно сказать. Уж больно странна была.

– Странная?

– Ну, – Вера понизила голос, хотя в избе никого, кроме них, не было. – Она ночами к трясине хаживала. Сказывали, соседи видали. Выйдет за калитку, когда все спать залягут, и – на Лог. Иной раз до утра там пропадала. Уж и фельдшерица наша, Любка, пыталась с ей говорить – мол, опасно, место гиблое. А Анька молчком, глазами хлопнет и уйдет.

– И что с ней произошло? – Людмила подалась вперед, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– Нашли ее тама, – Вера махнула рукой в сторону окна, за которым темнел лес. – Утром. Рыбаки заприметили. Лежит на кочке, глаза открыты. А живот… вспоротый.

Людмила замерла. В голове защелкали шестеренки – профессиональные, въевшиеся в кровь.

– А ребенок?

– Девчушка, – Вера перекрестилась. – Рядышком, в тряпице зачуханной. Мертва тож. Анька, видать, ее из себя вынула да положила подле. И кровью истекла. А дочка… от холода, знать.

– И никто не слышал? Не видел?

– Ночью-то? – Вера горько усмехнулась. – Кто ж в ночь к Логу сунется? Тама и днем-то страшенно, а в темень – тем паче. Да и Анька – она ж молчалива была. Можно, и звала кого. Да кто б услыхал?

Людмила молчала. Внутри нее что-то дернулось и заныло – как старый шрам перед дождем.

– А зачем она по ночам на болото ходила?

– Да кто ж знат? – Вера качнула головой и приподняла плечи, будто сбрасывала невидимую тяжесть. – Можно, травы какие собирала. Можно, просто гуляла. Девка она была тихая, ни с кем не зналася. Родителей нету, мужа нету, одна с пузом-то мыкалась. Можно, ей на болоте… спокойней было.

– Спокойнее? – удивленно переспросила Людмила. – В месте, где нечисть водится? Вы же в это верите?

– А ты не лезь, – резко сказала Вера. Голос ее вдруг стал жестким и чужим. – Не лезь, Люська. Я тебе так сказала. Чтоб знала, куды приехала. А разнюхивать да разбирать – не твоя забота.

– Моя, если сестра здесь живет, – отрезала Людмила. – Два случая за месяц. Один почерк. Если это маньяк, он будет продолжать. А следствия здесь нет. Глушков, говоришь, участковый? Много он может?

– А ты что можешь-то? – вскинулась сестра. – Ты – врачиха, а не сыщик. Приехала – и отдыхай тогда уж. А не лезь, куды не просят.

– Я боюсь за тебя… Понимаешь? Боюсь.

Вера замерла. На миг лицо ее дрогнуло, стало мягче, словно она хотела обнять и успокоить. Но тут же снова закаменело.

– Не надоть за меня пужаться. Я тута живу. Привыкла. А ты… ты уедешь скоро. И забудешь. Опять…

– Не забуду.

– Забудешь, – повторила Вера обиженно. – Как тода забыла. Как столько лет не вспоминала.

Людмила хотела возразить, но слова застряли от справедливого замечания. Какие могут быть оправдания? Вера смотрела на нее с усталой, горькой обидой, и в этом взгляде читались и похороны Федора, и годы молчания, и одиночество, которое никто с ней не разделил.

– А про отца ребенка что говорят? – спросила Людмила, чтобы перевести разговор.

Вера отвела глаза.

– Молчат. И ты молчи, Людка. Не надоть про энто. Не наше то дело. Ромка ее в город хоронить увез. Ни с кем и словом не обмолвился, как бирюк на всех глядел.

– Но кто-то же…

– Я сказала – молчи! – Вера стукнула ладонью по столу, так что кружки подпрыгнули. – Не трави душу. Полно уж.

– Вер, я…

– Спать тебе надобно, – перебила сестра, даже не обернувшись. – С дороги, устала.

– Вер, я серьезно. Если это маньяк, а не…

– А я тебе говорю – спать. Не лезь ты в энто. Не твоего ума дело. Убивства энти… не для городских умов они.

Людмила сжала кружку так, что побелели пальцы.

– Ты же сама сказала – две смерти за месяц. Если третья случится, а я могла бы помочь, чем-то…

– Ничем ты не поможешь! Потому как не человек энто. Глафира. Упырица проклятая. А супротив ее ни твоя медицина, ни твои смекалки не возьмут.

Она подошла к столу, взяла со стола недопитую кружку Людмилы и понесла к раковине. Движения были резкие, злые.

– Неужели ты веришь в это? По-настоящему веришь?

Вера замерла. Секунду стояла не двигаясь, а потом медленно обернулась.

– А ты не верь, – сказала она тихо. – Ты ученая, тебе видней.

– Вер…

– Хватит! Не хочу я про энто говорить. И тебе не советую.

Она вытерла руки о передник и шагнула к двери, ведущей в маленькую комнату.

– Тама ложися. Простыни свежие, подушка пуховая. Иди. Завтра будет завтра.

– Вера, – Людмила встала, сделала шаг к сестре и протянула руку, но Вера отшатнулась, будто от удара.

– Не трожь, – прошептала она. – Не трожь меня, Люсь. И не пытай. Я сказала – спать. Все.

Она развернулась и вышла, оставив дверь приоткрытой. Людмила слышала, как в соседней комнате скрипнула кровать, как Вера тяжело вздохнула и затихла. Она постояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, на полоску света, что пробивалась снизу. Потом подошла к столу, взяла Верину кружку с отбитым краем и машинально поднесла к губам. Чай давно остыл, был горьким и невкусным.

«Не хочет говорить, – подумала она. – Боится. И меня боится. И за меня. И за себя».

Она пошла в свою комнату. В темноте споткнулась о порог и нащупала рукой косяк. Легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Глаза привыкли к темноте, и она разглядела знакомые трещины на побеленной известке – никуда не делись за двадцать лет. И от этого стало почему-то легче.

За стеной посапывала Вера. Иногда вздыхала, иногда ворочалась, и эти звуки – живые, родные – перекрывали тот холод, что поселился между ними.

«Уехать? – подумала Людмила. – Не могу. И остаться – страшно. И бросить – не могу».

Она закрыла глаза и долго лежала, прислушиваясь к ночи. Думала о сестре, о том, как завтра снова попытается заговорить, и снова наткнется на стену.

Спать не хотелось – тело ныло от дороги, а в голове все крутились Верины рассказы. Альбина. Аня. Мертвые дети, которые лежали рядом с матерями.

«Зачем? – не понимала она. – Кому это нужно?»