Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 10)
А под утро, когда сон уже начал забирать ее в свою черную глубину, она услышала тихий, надорванный всхлип за стеной. И поняла: Вера не спит. Плачет. Так же, как плакала двадцать лет назад, когда хоронила Федора, а сестры не было рядом.
Людмила хотела встать и подойти, обнять, сказать «прости». Но тело не слушалось. Только слезы сами потекли по щекам.
– Прости, – прошептала она в темноту. – Прости меня, дуру.
За стеной всхлипы стихли. И ей вдруг почудилось, что кто-то плачет. Тонко, жалобно, как маленький ребенок. Она резко села на кровати и прислушалась. Тишина.
– Показалось, – сказала вслух, но сама себе не поверила. Снова легла и наконец провалилась в тяжелый сон.
Людмила проснулась от того, что было слишком тихо. Она открыла глаза и долго смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом вспомнила. Замшелое. Вера.
За окном все еще было темно. Настоящая, деревенская чернота, когда не видно собственной руки, если вытянуть ее перед собой. Только чуть светлел прямоугольник окна – и там угадывался лес, а в нем был тот Повитухин Лог, что уже наводил на Люду ужас.
Она прислушалась. Вера похрапывала за стеной – тихо, мирно, по-старушечьи. Где-то скрипнула половица – то ли дом оседал, то ли мышь пробежала. А потом она услышала за окном что-то странное.
Звук шел из леса. Сначала Людмила подумала, что это ветер в камышах. Но ветра не было – стояла мертвая тишина, ни один листок не шевелился. Потом – что это выпь. Но выпь кричит низко, ухающе, а это звучало… иначе. Тонко. Жалобно. Почти по-человечьи. Детский всхлип.
Людмила села на кровати, прижав одеяло к груди. Сердце безудержно колотилось. Она успокаивала себя: «Глупости. Ночь. Непривычное место. Природа. Звуки разносятся странно».
Но всхлип повторился. Теперь явственнее. И в нем было что-то детское, беспомощное. Будто маленький ребенок плакал там, в темноте, за лесом, у края трясины. Плакал и звал. Кого? Маму?
Людмила встала. Ноги сами понесли ее к окну. Она отдернула занавеску и вгляделась в темноту. Ничего. Только чернота и редкие, едва заметные далеко впереди болотные огни. Они плясали, перемигивались, то вспыхивая ярче, то затухая почти до точки.
Плач стал громче. Теперь Людмила отчетливо слышала: там кто-то есть. Кто-то маленький, одинокий, кто не знает, как вернуться домой. И он зовет… ее.
Она положила ладонь на стекло. Оно было ледяным, как та вода в поезде.
– Кто ты? – прошептала она одними губами.
Плач стих. На мгновение повисла мертвая тишина. А потом из темноты донесся шепот. Она не разобрала слов. Это был просто звук – шипящий, влажный, похожий на то, как вода засасывает что-то в трясину. Но она поняла его смысл. Там кто-то знал ее имя. Кто-то ждал ее.
Людмила отшатнулась от окна, задернула занавеску, нашарила лампу на тумбочке и зажгла ее. Свет разогнал темноту по углам, и сразу стало легче. Комната обрела обычные очертания – кровать, стул, тумба.
Она долго сидела, глядя на огонек лампы, и слушала тишину. За окном больше ничего не было слышно.
– Все хорошо, – сказала она себе. – Просто усталость. Нервы. Все ночи странные, когда ты в чужом доме.
Она потушила лампу и легла, накрывшись одеялом с головой. Долго не шевелилась, прислушиваясь к каждому шороху. Но тишина хранила молчание. И только когда сон уже начал забирать ее в свои владения, она услышала снова. Тихо. Едва слышно. Почти ласково.
– Лю-ю-юдми-и-ила…
Она замерла.
– При-и-иди ко мне-е-е…
Голос был детский. Но старый. Древний, как этот чертов Лог. И в нем звучала такая тоска, что у Людмилы сжалось сердце. Она не ответила. Лежала, зажмурившись, и молилась богу, в которого никогда не верила, но сейчас просила, чтобы это прекратилось.
И все действительно закончилось. Голос стих, но эхо его все еще дрожало в воздухе. Она лежала, вцепившись в одеяло, и боялась даже дышать.
«Это не может быть реальностью. Это галлюцинация. От усталости, от этих рассказов, от смены обстановки. Или… или там действительно кто-то есть? Маньяк прячется в лесу и пугает людей?»
Она зажмурилась, пытаясь успокоиться.
«Надо уезжать. Завтра же. Что-нибудь придумаю. И Веру уговорю поехать со мной. Хоть на неделю. Нельзя ее здесь оставлять одну».
Решение принесло странное облегчение. Она повернулась на бок и приказала себе спать. Ночь тянулась долго, но больше никаких голосов не было.
Глава 4
– Из слов травницы Лукерьи Верещагиной.
Два дня пролетели как один тягучий сон, в котором все было немного не так, как надо.
Вера хлопотала по хозяйству – гремела ведрами, поправляла занавески, стирала, выметала сор из сеней. Делала все молча, быстро, не глядя на сестру. Людмила помогала – чистила картошку, полола грядки, носила воду из колодца. Руки делали привычную работу, а в воздухе между ними висело невысказанное. Да и мысли все время возвращались к тому разговору за чаем. К несчастным Альбине и Анне. К мертвым младенцам, лежащим рядом с матерями. К словам сестры: «Нечеловеческое что-то».
Сестра, будто почувствовав, что Людмилу тянет расспрашивать об убийствах, сама переводила разговор. Про огурцы – в этом году у всех уродилось так много, хоть на пять зим засаливай. Про соседского кобеля, что опять кур в трех дворах передушил. Про керосин, который теперь нужен особенно, а запасти вдоволь только Хомяков сумел. А теперь спекулирует, чуть ли не вдвое набавляя цену.
Слова произносила быстро, деловито, и в голосе иногда проскальзывало раздражение на то, что приходится вообще говорить. А однажды, когда Людмила осторожно спросила про Альбину, Вера резко оборвала:
– Не надоть про энто. Я сказала – не надоть.
И отвернулась к печи, давая понять, что разговор окончен. Но через минуту уже подавала сестре чистое полотенце, и голос звучал обычно, по-домашнему:
– На-ка, вытри руки-то. И чайник ставь, я пирогов достану.
На третий день, ближе к вечеру, Вера повела сестру к колодцу, что стоял на развилке у старой раскидистой ивы. Показала, где лучше набирать воду – из левого сруба, там чище. И тут же они столкнулись с Манькой-веселушкой. Та полоскала тряпку в корыте и при их появлении выпрямилась, улыбнувшись во весь рот.
– Ой, Людмила Сергевна! – всплеснула руками Манька и уважительно кивнула. – А я вас давеча на лавке приметила. Думаю, вроде знакомая, а вроде нет. А энто ж вы! Вы ж приезжали как-то давно, лет двадцать как. Маленька така были, худенька, все с книжкой сиживали. Нисколько не изменилися!
Людмила всмотрелась в круглое, румяное лицо, обрамленное цветастым платком, и где-то в глубине памяти действительно шевельнулось смутное узнавание. Кажется, эта бойкая женщина когда-то торговала на рынке семечками или пирожками. Или просто вечно мелькала перед глазами в прошлые приезды.
– Манька-то наша, веселушка, – подсказала Вера, усмехнувшись. – Ты ее не помнишь? Она ж везде первая. И на лавке, и у колодца.
– Помню, помню, – вежливо кивнула Людмила, хотя на самом деле ловила в памяти лишь смутный образ говорливой женщины.
Манька, не переставая улыбаться, вдруг посерьезнела, глянула куда-то в сторону леса, где за крышами угадывался край Повитухина Лога, и сказала негромко.
– А ты, милая, тута не задерживайся. Не к добру ты в энтот раз приехала-то. Видать, упырица-то не на шутку разбушевалася…
– Мань! – Вера шагнула вперед, загораживая сестру собой. – Ты чего мелешь-то? Человек токмо приехал, отдохнуть хочет, а ты…
– Да я ничего, – Манька снова натянуто улыбнулась. – Я ж как лучшее. Попросту чую я… Ну да ладноть. Пойду я, дела ж.
Она подхватила корыто и, не прощаясь, засеменила к своей избе. Сестра же проводила ту взглядом и покачала головой. А потом резко повернулась к Людмиле. Глаза были злые.
– Баба-то она добра, да язык – помело. Вечно каркат, а сама не знат чего. Ты не слушай, – бросила она и не дожидаясь ответа спешно направилась к дому. Людмила едва поспевала за ней.
Позже они молча пололи грядки. Она краем глаза видела, как Вера иногда останавливалась, смотрела куда-то в сторону леса, и лицо ее становилось чужим, застывшим. А потом сестра встряхивала головой, будто отгоняла что-то, и снова склонялась над грядками.
– Ты огурцы-то не трожь, – говорила она ровно. – Они вон тама, под укрытием. Я сама опосля мокрицу подергаю.
Сон не приходил – сначала была только темнота, в которой ворочалась усталость за день и никак не могла улечься, найти себе место. Людмила вертелась вместе с ней, скидывала одеяло и натягивала снова. Слушала, как за стеной посапывает Вера, как где-то далеко, за огородами, ухает выпь – уныло, будто кукушка считает чьи-то годы. Но дрема все же взяла свое и темнота расступилась.