Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 12)

– Я думаю, энто воздух такой. Или вода у нас особенна. Или…

Вера запнулась, подбирая слова, и виновато посмотрела на сестру.

– Ну, место тако. Нехороше. Сама знашь, люди тута веками жили, всяко бывало.

– Какое – всякое? – не отставала Людмила. Она уже забыла про пирожки, про чай, про все на свете. – Ты расскажи, Вер. Я же чувствую: ты не договариваешь.

– А чего договаривать-то? – Вера махнула рукой, но вышло неубедительно. – Жили люди, рожали, помирали. Сказки старушечьи – они на то и сказки, чтоб детей пужать. А ты взрослая, ученая, должна понимать. Воздух, говорю, особенный. Болотны испарения. В их, сказывают, микробов всяких полно, кои на мозги давят.

– Микробов? – Людмила криво усмехнулась. – Ты же в бога веришь, а про микробов вспомнила.

– А бог и микробов тож создал, – назидательно подняла палец сестра. – Для чевой-то они нужны. Можно, для того, чтоб мы сны странны видали и не лезли, куды не просят.

Она встала и засуетилась у печи, давая понять, что разговор окончен. Но Людмила видела: сестра что-то прячет за молчанием. Что-то, о чем говорить не хочет. Или боится.

– Вер, – позвала она тихо. – А ты сама видела такие сны, когда сюда приехала? После того, как замуж вышла?

Вера замерла у печи. Спина ее напряглась, рука с ухватом остановилась на полпути.

– Видала, – вздохнув, сказала она после долгого молчания. – Давно, когда молодой была. Тож мальчишку видала. Глаза у его были… как ты говоришь. Стоял у окна и кликал. А я… я не пошла.

– Почему?

Сестра обернулась. В глазах ее стояли слезы, но она не плакала. Просто смотрела с какой-то странной смесью злости, жалости и страха.

– Потому что почуяла: ежели пойду – не ворочусь. А у меня уж дети были малые. Колька, Сережка… Не дозволено мне было… – она запнулась, и вдруг лицо ее исказилось. – Ты не знашь, каково энто – выбирать! Ты ничего не знашь, потому что…

Она осеклась, поджала губы и отвернулась. А через секунду добавила уже спокойно:

– И ты не ходи на болото-то одна, Люська. Ни ночью, ни днем. Не надоть.

Людмила хотела спросить еще, но Вера уже отвернулась, загремела заслонкой, и по избе поплыл запах горячего хлеба и печной золы. Она постояла еще у печи, не двигаясь, а потом вдруг резко обернулась, подошла к столу и налила сестре чаю до краев.

– Пей. Горячий. С мятой, как любишь.

И, не дожидаясь ответа, вышла в сени, оставив дверь приоткрытой. Людмила слышала, как она всхлипнула там и сразу затихла.

Она еще долго сидела у себя в комнате, глядя в стену, а в мыслях стоял тот мальчик.

С кухни донеслись голоса – Вера с кем-то разговаривала и смеялась. Потом шаги, и в дверь робко постучали, будто боялись побеспокоить.

– Люсь, можно? – сестра приоткрыла дверь и заглянула в комнату. – Тута к тебе гости, познакомиться. Не прогонишь?

Она посторонилась, пропуская вперед молодую женщину. А рядом с ней, вцепившись в материнскую руку, стоял мальчишка лет пяти – вихрастый, с серьезными глазами и оттопыренными ушами, которые делали его похожим на забавного лесного зверька. Женщина широко улыбалась. В ней было столько тепла, что Людмила невольно улыбнулась в ответ.

– Это Катерина, – сказала Вера. – Соболева. Дочь Нины… помнишь Нину Поликарпову? Вы с ей дружили когда-то.

Людмила вздрогнула. Нина – единственная, с кем она близко общалась в Замшелом, кроме сестры. Добрая, тихая, тоже вечно с книжкой. Они вместе собирали грибы, болтали о пустяках, а потом она уехала – и Нина умерла. А она из-за своей гордости даже не знала об этом и не приехала на похороны. Еще одна вина.

– Катя? – переспросила она, вглядываясь. – Господи… Ты на мать не очень похожа.

– В отца, – Катя улыбнулась, чуть стесняясь. – Он у нас чернявый был, глазастый.

– Точно. А я Нину… хорошо помню ее, – Людмила запнулась. Хотела было произнести «прости, что не приехала», но не смогла.

Вера, стоявшая в дверях, отвела взгляд. Плечи напряглись, но она ничего не сказала.

Мальчик шагнул вперед, но держался настороженно, цепляясь за материнскую юбку. Глаза у него были темные, с длинными ресницами, и смотрел он на Людмилу с той особенной детской серьезностью, от которой взрослым становится не по себе.

– Сколько вам лет, богатырь? – подмигнула мальчику Людмила.

– Пять, – улыбнулась Катя. – Буквы уже учим, маму слушается. Правда, Вань?

Мальчик молчал, разглядывая Людмилу исподлобья. Потом вдруг спросил, не по-детски серьезно:

– А вы кто? Вы к тете Вере в гости приехали?

– Да, – улыбнулась Людмила. – Я ее сестра. Люда.

– А надолго останетесь? – Ваня подошел ближе, уже без страха.

– На месяц, – ответила она.

– Ого! – Мальчик присвистнул, и все засмеялись – даже Вера, хотя смех ее вышел каким-то сдавленным.

Ваня отпустил материнскую юбку, подошел ближе и доверчиво положил ладошку на колено Людмиле.

– А вы к нам придете? – спросил он. – В гости?

– Приду, – пообещала та и погладила его по вихрастой голове. – Обязательно приду.

– Ну, пойдем, – Катя поднялась и подхватила сына на руки. – Не будем мешаться.

– Завтра приходи, – сказала Вера. – Картошку подсобишь собрать. А то не управимся никак.

– Приду, обязательно.

В дверях Катя обернулась, посмотрела на Веру – и вдруг порывисто обняла ее.

– Спасибо вам, теть Вер. За все.

Та замерла на секунду, а потом неловко похлопала Катю по спине.

– Ладно, ладно. Иди уж.

Людмила смотрела на них – чужих, близких, спаянных общей болью и благодарностью – и чувствовала, как внутри закипает горькое, бесполезное «а меня здесь нет».

Дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо. Вера вздохнула и покачала головой.

– Хороша девка, душевна. Замуж бы ей, а она одна с пацаном мается. Но ничего, Ванька растет умницей.

После завтрака Людмила вышла на крыльцо – размяться, проветрить голову, в которой после неловких разговоров с Верой все еще ворочались тяжелые мысли. Все смешалось в какую-то тревожную кашу, от которой хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи. Но она не могла.

Деревня встретила ее особенной, наполненной множеством мелких звуков тишиной: где-то скрипела калитка, где-то кудахтали куры, где-то далеко, за огородами, постукивал топор – кто-то чинил забор. Пахло прелой листвой, дымком из труб и чем-то неуловимым, болотным тянуло с той стороны, где за домами угадывался Повитухин Лог.

Людмила поежилась, хотя утро было теплым и уже катилось к обеду. Она поправила платок, накинутый на плечи, и зашагала по улице.

У дома бабы Паши, на лавке, уже сидели старухи. Три темных фигуры в черных платках, как три вороны на ветке. Баба Паша – сухая, с острым носом и цепкими глазами – первой заметила приезжую и ткнула локтем соседку. Матрена Тихоновна, грузная и медлительная, только повернула голову, а Манька-веселушка, наоборот, вся подалась вперед, заулыбалась было, но, встретив недовольный взгляд соседки, почему-то отвела глаза и уткнулась в вязание.

Людмила кивнула им, проходя мимо.

– Доброе утро.

– Добро, добро, – ворчливо отозвалась баба Паша, но голос ее звучал так, будто она желала всего, кроме добра. Остальные же промолчали.

Шепотки за спиной зашуршали, как мыши в соломе, но Людмила не обернулась. За эти несколько дней она уже привыкла к тому, что в деревне каждый новый человек – событие, а она тут еще и городская, еще и акушерка, еще и сестра Веры, которой двадцать лет не было. Есть о чем посудачить.

Она прошла еще немного и остановилась сама собой. У калитки соседнего дома стояла Валентина.

Сегодня молодая женщина не просто смотрела на прохожих, а явно кого-то ждала. Стояла, привалившись плечом к столбу, и с нежностью поглаживала свой большой, круглый живот. У Людмилы на миг сжалось сердце, и проскользнула тонкая змейка белой зависти. Она сама не заметила, как замедлила шаг.

Валя увидела ее и засияла улыбкой – открытой, чуть застенчивой, какой улыбаются люди, когда очень хотят познакомиться, но боятся навязываться.

– Доброе утро, Людмила Сергевна! – окликнула она ее звонким, почти девичьим голосом, несмотря на положение. – Выспались?

Людмила остановилась и тепло улыбнулась в ответ.

– Доброе. Более-менее. А вы как?