Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 7)
Людмила сдержанно, но вежливо кивнула, не сумев вспомнить ни имен, ни их самих.
– Здравствуйте.
Старухи не ответили. Только головы чуть повернулись, провожая ее взглядом. А она пошла быстрее. Спина горела под их взглядами, как под солнцем. У калитки крайнего дома, перед тем как дорога сворачивала к центру деревни, стояла женщина с большим, тугим животом, обтянутым плотной тканью платья в мелкий цветочек, прислонившись спиной к косяку. Руки ее лежали на округлом боку, лицо было открытым, румяным, и смотрела она на Людмилу с живым, ничем не омраченным любопытством. Светлые волосы выбивались из-под косынки, и на щеках горел тот особенный, глубокий румянец, какой бывает только у беременных – как налитое яблоко на солнце.
Женщина улыбнулась. Просто так, от души.
– Здравствуйте, – сказала она чуть хрипловато, но приветливо. – Вы к кому, коли не секрет? А то я гляжу, ходите тут, оглядываетесь.
Людмила остановилась. Сердце после старушечьего молчания на лавке оттаяло, но не до конца.
– Здравствуйте. Я… к Вере Кореневой. Она здесь живет? Я давно не была, вот и…
– К тетке Вере? – женщина оживилась, глаза засияли еще ярче. – А вы ей кто будете? Родня, поди? Дети яе редко заявляются. Она у нас сказывала, что одна на свете осталася, а вы…
– Сестра, – сказала Людмила виновато. – Я Людмила.
– Ой! – женщина всплеснула руками, и живот ее колыхнулся под платьем. – Сестра! А тетка Вера и не гутарила ни разу. Думали, нет у ей никого. А вы вона как! А она ж через два дома отседова. Вон та изба, зеленая, с палисадником. Токмо вы не ждите ее тута. Она в магазин направлялась. Я мигом сбегаю, покличу!
– Не надо, – поспешно сказала Людмила и сама удивилась, как резко это вышло. – Я сама… Я подожду. Посижу у крыльца.
Женщина помолчала, разглядывая ее, и вдруг спросила, чуть стесняясь. – А вы, можа, ко мне зайдете? Я вона тута, рядом. Чайку попьете, покамест тетка Вера объявится. А то я одна, скучно сидеть-то. Да и вы с дороги, поди, устали.
Она хотела отказаться, но та смотрела так открыто, так по-хорошему, что язык не повернулся.
– Как вас зовут? – спросила, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Валька я, – женщина снова улыбнулась и погладила живот. – А вы в городе живете? Работаете там?
– Да, в Стародубе, – ответила Людмила. – В роддоме работаю. Акушеркой.
Валя вдруг замерла, потом лицо ее разом просветлело, и она радостно всплеснула руками, совсем по-детски.
– Ой, да что ж вы сразу-то не сказали! Акушерка! Да тут у нас никого, фельдшер в соседней деревне, до Мглина далеко, а я вон… – она прижала руки к животу, и глаза заблестели. – А може… може вы послухаете? Гинеколог наш из Мглина сказыват, все хорошо, через месяц в роддом-то, а я пужаюсь, вот. Первый раз все-таки. А вы, знамо, многое повидали. Може, зайдете?
Людмила посмотрела на ее живот, на руки, бережно его придерживающие, на лицо, в котором светилась такая надежда, что отказать было невозможно.
– Зайду. Обязательно. Ты не бойся. Все будет хорошо.
Валя просияла, кивнула, придерживая живот рукой, и скрылась за калиткой, напоследок крикнув:
– А тетка Вера через два дома! Зеленый забор-то, не ошибетесь!
Людмила постояла еще минуту, глядя на закрывшуюся дверь, и вдруг почувствовала холодок от мысли, что сейчас подойдет к Вериному дому, постучит, и сестра откроет. И что она скажет? Как посмотрит? Через двадцать лет – что там осталось?
Она поправила сумку на плече и медленно пошла дальше, считая дома. Третий от Валиного – зеленая калитка, крашеная когда-то, а теперь облупленная, забор покосился, крыльцо просело. Все чужое. И родное.
Людмила постояла у калитки, переводя дух. Ноги гудели после дороги, в пояснице ныло привычное, осеннее. Сердце колотилось, когда она ступила на вытоптанную тропинку. Она поднялась на крыльцо, переступила через высокий порог и села на лавку. Доски были холодные, промозглые, но она не стала проверять – заперто или нет. Боялась. Сидела на крыльце, как нашкодившая девчонка, и не знала, как переступить порог.
Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Время в деревне текло иначе. Где-то за огородами протяжно и тоскливо ухнула выпь. Людмила ежилась, пряча руки в рукава плаща, и все прислушивалась к тишине.
Вдруг различила шелест пакетов, а потом тяжелое дыхание и шарканье ног по гравию. Из-за угла вышла Вера.
Она тащила хозяйственную, туго набитую сумку, опустив голову, и что-то бормотала себе под нос – то ли молитву, то ли список покупок. На ней был старый пуховый платок, из-под которого выбивались седые пряди, и ватник, застегнутый на все пуговицы, хотя настоящего холода еще не было.
Людмила как-то дергано поднялась. Вера остановилась и сначала просто смотрела, не понимая. Глаза у нее были уставшие, мутные от напряжения. Потом взгляд сфокусировался на лице сестры. Сумка выскользнула из рук и глухо ударилась о землю. Из нее с грохотом рассыпались по ступенькам упаковки спичек и свечи, которые покатились в грязь.
– Господи Боже… – выдохнула сестра. Голос дрогнул, и лицо вдруг осветилось радостью. Морщины разгладились, глаза влажно заблестели. Она сделала шаг вперед, вскинув руки, чтобы обнять. – Люська… Люська, живая…
Но на полдороги остановилась. Руки опустились. Свет в глазах погас так же быстро, как зажегся. Лицо окаменело, стало чужим, закрытым.
– Ты чего здеся? – спросила она глухо, будто не ждала ничего хорошего. – Зачем прикатила?
Людмила сглотнула. Во рту пересохло, а язык словно прилип к небу.
– Я звонила, Вер. Два дня. Телефон не отвечал. Я испугалась, думала…
– Думала, померла? – сестра безрадостно усмехнулась. – Не дождешьси. Живу покамест. Одна. Как и жила. Без сестры.
– Вер…
– Двадцать лет, Люда. – Вера говорила тихо, но каждое слово било, как пощечина. – Двадцать лет молчком. Ни звонка, ни письма. А теперя испугалася? Чего ж раньше не пужалась-то? Когда я Федю хоронила? Одна… Когда Колька на Север поехал, а попрощаться не с кем было? Когда Сережка женился, а рядом ни души?
Людмила молчала. Слова застревали в горле, колючие и беспомощные.
– Я не знала, – выдавила она наконец.
– А кто ж виноват-то? – перебила Вера. Голос ее вдруг сорвался на крик. – Ты ж не хотела знать-то! Сама не возжелала!
Она медленно наклонилась, медленно и с кряхтением стала подбирать выпавшие свечи и спички. Руки дрожали. Людмила шагнула к ней, чтобы помочь.
– Не надоть, – резко сказала та, не глядя. – Не тронь. Сама я.
Людмила растерянно отступила. Стояла на крыльце, сжимая пальцы в кулаки, и чувствовала, как по щеке ползет слеза. Она не вытирала ее. Пусть. Может, Вера увидит и поймет, как ей стыдно и горько. А сестра собрала все в сумку и поднялась. Посмотрела на нее, на мокрую щеку, и лицо дрогнуло. Но она сдержалась и отвела глаза.
– Чаю, поди, с дороги хочешь? – спросила она уже спокойнее.
– Хочу, – сказала Людмила севшим голосом.
Вера кивнула и достала из кармана ключи. Долго возилась с замком – руки не слушались. Наконец дверь со скрипом отворилась.
– Заходи, – бросила она в темноту сеней. – Не студи избу.
И переступила порог, скрываясь в полумраке. Людмила постояла секунду, прислушиваясь к тишине, что навалилась снова. А потом шагнула следом.
Глава 3
– Старая поговорка Замшелого.
В сенях пахло сушеными яблоками, керосином и особенным, деревенским запахом, который въедается в одежду и не выветривается годами. Людмила сняла плащ и повесила на гвоздь. Руки дрожали.
Вера уже прошла в кухню и гремела посудой. Людмила остановилась на пороге, глядя на сестру. Та стояла у печи спиной и нервно вытирала руки о передник. Плечи мелко вздрагивали.
В доме было чисто, уютно, по-деревенски просторно. Большая печь занимала пол избы. От нее тянуло теплом и чуть-чуть дымком. Полосатые самотканые половики лежали на полу. На столе, накрытом белой скатертью с вышивкой, расположились пузатый самовар, горка пирожков да разное варенье в розетках – вишневое, смородиновое, крыжовенное.
– Я не знала, что ты живешь совсем одна, – проговорила Людмила тихо. – Если бы знала…
– А что б изменилося? – Вера обернулась. Глаза у нее были красные, но сухие. – Явилася б раньше? Али позвонила б?
– Да, – твердо сказала Людмила. – Приехала бы. Позвонила.
Вера долго смотрела на нее изучающе. Потом вздохнула и достала из шкафа кружки.
– Садися. Чай стынет.
Они расположились за столом напротив друг друга. Между ними были кружки с дымящимся чаем, рассыпанные по клеенке крошки и двадцать лет молчания. Людмила смотрела на руки сестры – натруженные, с узловатыми пальцами, с темными пятнами на коже. Не такими она их помнила.
– Вер, – начала она. – Прости меня. За все прости. Дура я была. Гордая, злая…
– Ладноть, – перебила Вера дрогнувшим голосом, но держалась, стараясь не показывать особой холодности. – Чего уж теперя. Приехала – и ладноть.
Она отхлебнула чай и поморщилась – слишком горячий.
– Надолго?
– На месяц, – ответила Людмила. – Отпуск взяла.