Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 6)

Людмила прошлась по перрону и вдохнула. Воздух здесь был другой. Не городской, не тот, к которому она привыкла за сорок лет в Стародубе, – сырой, с привкусом торфа и еще чего-то, отчего слегка кружилась голова. Или это от бессонной ночи и накрывающей ее паники?

Солнце уже поднялось, но светило как-то неохотно, сквозь белесую пелену. Тени от скамеек и столбов лежали бледные, размытые, будто не решались стать настоящими.

На перроне было по-утреннему людно. Женщины с ведрами, полными зелени – укроп, петрушка, перья лука торчали во все стороны, как зеленые пальцы, тянущиеся к свету. Мужик с мешком картошки, из дырявой мешковины которой сыпалась земля – мелкая, черная, жирная, не то, что песок в городе. Парень в телогрейке, с гитарой без трех струн, сидел на скамейке и курил, глядя в никуда.

Людмила присела на свободную лавочку, поставила сумку между ног и закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы перевести дух. Перед ней все еще стояло лицо старика из поезда и лужица воды на сиденье с ивовым листом.

– Семечки брать будешь, дорогая?

Она распахнула веки. Перед ней стояла бабка – невысокая, сгорбленная, в черном платке, завязанном так туго, что концы торчали в стороны, как уши у испуганного зверька. Лицо ее покрывали глубокие морщины, похожие на трещины у старой иконы. Глаза смотрели цепко, по-птичьи, и в них плескалось что-то такое, от чего Людмиле стало не по себе.

– Не надо, спасибо, – ответила она машинально.

– Бери, бери, – бабка сунула ей в руки кулек из газеты, теплый еще и пахнущий подсолнечным маслом. – Без денег. Для знакомства.

– Я не…

– Ты, подруга, не из наших? – перебила старуха, присаживаясь рядом, хотя Людмила ее не приглашала. – В Замшелое, поди, направляешься?

Людмила замерла. Второй раз за утро. Откуда они все знают?

– Да, – ответила она осторожно. – Сестру давно не видела. Веру.

Она снова подумала о том, что, возможно, опоздала, а бабка медленно кивнула, будто соглашалась с чем-то своим, давно известным.

– К Верке, значится, – повторила она скрипуче, но со странной мягкостью. – Хороша баба, Верка-то. Душевна. Я яе ишо девчонкой помню. Белобрыса така, все по грибы бегала с Федькой да робятами. А опосля он, горемычный-то, под колеса Подледному попал. Жалко парня. Всего-то на восемь годков старшее меня был, а ушел рано. А Верка молодец, в Замшелом и осталася. Ты ей передай, пущай свечку поставит за упокой. За всех, кто в Повитухином Логе лежит.

– За кого?! – оторопела Людмила и отшатнулась невольно. – Что значит – «за всех»? И в каком еще Логе?

Бабка же посмотрела на нее долгим взглядом. Глаза у нее были почти белые, но в самой глубине, в зрачках, горели две черные точки, как угольки, которые никак не хотят гаснуть.

– За тех, кто не дошел, – сказала она просто. – За тех, кто ушел и не вернулся. За детей, что не народились. За матерей, что не дождалися. За всех, кто в трясине лежит и покоя не знат. Вера смекнет. И ты тож…

Она легко поднялась и пошла, не оглядываясь, вдоль перрона, шаркая разношенными калошами. Прошла мимо мужика с картошкой, мимо парня с гитарой, и вдруг – исчезла. Просто растворилась в утреннем воздухе, за рядами скамеек, за бабками с семечками, которые продолжали торговать, не замечая ничего странного.

Людмила вскочила. Сжала в руке кулек с семечками. Хотела окликнуть и побежать следом. Но тут за углом, со стороны шоссе, взревел мотор, и на привокзальную площадь вполз автобус. Старый облезлый «пазик» с мутными фарами и заляпанными грязью стеклами. На лобовом стекле красовалась табличка, приклеенная синей изолентой: «Замшелое». Дверь открылась с таким вздохом, точно автобус только что пробежал марафон и теперь умирает.

– По Замшелому есть кто? – крикнула кондукторша, довольно молодая еще женщина лет сорока, с красным лицом и сигаретой в зубах. – Садимся, садимся, через пять минут отправляемся!

Людмила схватила сумку и почти побежала к автобусу. Обернулась на прощание на перрон – и замерла.

Там, в самом конце, у туалета с облупившейся табличкой «М» и «Ж», стояла та самая старуха и смотрела на нее. Медленно подняв руку, она перекрестила Людмилу на дорогу.

– Едете? Так, заходите, женщина! – гаркнула кондукторша. – Я долго ждать не буду!

Людмила вскочила в автобус, чуть не споткнувшись о высокую ступеньку. Внутри пахло бензином, потом и чем-то сладковатым, как от засохших цветов. Сиденья были обиты дерматином, кое-где продранным, а из дыр торчала грязная серая вата.

Она прошла в конец и села у окна. Рядом никого не было – автобус заполнялся медленно. Вошли две бабки с авоськами, неопрятный мужчина с большой коробкой и молодая пара с ребенком, который сразу тонко и противно заревел. Кондукторша проверила билеты и хлопнула ладонью по железу:

– Трогай, Петрович!

Автобус дернулся, чихнул выхлопной трубой и покатил по разбитой дороге. За окном поплыли окраины Мглина – частные дома с палисадниками, где доцветали запоздалые георгины, гаражи-ракушки, покосившиеся заборы. Потом дома кончились, и началось поле.

Оно было бескрайним, желто-зеленым, с проплешинами кустарников, с редкими березами, которые стояли в одиночку, как брошенные дети. А за полем, ближе к горизонту, начиналось болото. Людмила узнала его сразу. По цвету – какому-то бурому, ржавому, с вкраплениями ярко-зеленых островков, где трава росла слишком густо и сочно, чтобы быть настоящей. По запаху, который просачивался даже сквозь закрытые окна, сырой, тяжелый, с нотками гнили. По птицам, что кружили над ним низко-низко и не пели, только кричали, как будто их кто-то душил.

Она смотрела в сторону трясины и не могла отвести взгляд. Оно тянуло, звало и медленно шевелилось там, внутри себя.

Автобус тряхнуло на ухабе. Людмила мотнула головой и случайно глянула в противоположное окно, на лес, который подступал к самой дороге. И у обочины стояла старуха. Та самая. В черном платке. Она была в двух шагах от дороги, у кромки леса, и махала рукой Людмиле, не отрывая взгляда от автобуса.

– Твою ж… – выдохнула она и вжалась в сиденье.

«Этого не может быть. Она не могла обогнать автобус. Это просто похожая женщина. Или мне кажется».

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, обочина была пуста. Потом обернулась назад. Никого. Только лес и дорога. Но автобус уже проехал метров двести, а пешком старуха не могла – не бежала же она за ними по лесу?

– Ты чего, мать? – спросил мужик с коробкой, сидевший через проход. – Плохо?

– Нет, – ответила Людмила севшим голосом. – Показалось.

Он посмотрел на нее странно, хотел что-то сказать, но передумал и отвернулся к окну.

Автобус ехал дальше. Дорога становилась все хуже – ямы, колдобины, следы от тракторных колес, заполненные водой. Вода в них была черная, как деготь, и стояла неподвижно, даже когда колеса взбивали ее в брызги.

И вдруг Людмила отчетливо почувствовала, что запах тины стал сильнее. Намного. И тянулся не из окна.

Она посмотрела на пол под ногами. У сумки, на грязном полу автобуса, лежал маленький сухой листик. Ивовый. Такой же, как тот, что плавал в лужице в поезде. Она хотела нагнуться и поднять его, но автобус резко затормозил, и листик укатился куда-то под сиденье.

– Замшелое! – громко крикнула кондукторша. – Кто там, выходим!

Людмила подхватила сумку и вышла. Автобус взревел, чихнул и укатил дальше, оставив ее одну на пыльной обочине посреди поля, у самого края топи, которая дышала и ждала. Но она этого еще не знала.

Звук его мотора таял в воздухе, как сахар в горячем чае – сначала слышно, потом только ощущение, а после и вовсе ничего. Она сжимала ручку старой сумки, и слушала тишину. А далеко впереди угадывались первые избы деревни. Серые, старые, вросшие в землю по самые окна. И над ними, в белесом небе, кружили вороны. Молча, как будто знали: кричать здесь некому. Или незачем.

Она огляделась. Остановка представляла собой ржавый железный столб с обломанной табличкой, на которой угадывалось только «…ое», и автобусную будку из красного кирпича, а теперь бурого от времени и грязи. Стекло в будке было разбито, и осколки валялись на земле, втоптанные в грязь так давно, что стали ее частью. Внутри этой развалюхи, на скамье, кто-то оставил пустую бутылку из-под молока и тряпку, похожую на забытую кем-то детскую распашонку.

Дорога уходила вперед, к деревне. Серая лента с колеями, полными черной воды, в которой отражалось белесое небо. По краям росла трава – высокая, сочная, неестественно зеленая, как на кладбищах, где земля слишком хорошо помнит, что в ней лежит.

Деревня начиналась сразу за полем. Несколько десятков изб, вросших в землю по самые окна, с темными срубами и покосившимися заборами. Крыши были крыты шифером, кое-где дранкой, а одна – просто ржавым железом, на котором громоздились вороны, как черные плоды. Они сидели неподвижно и смотрели на нее. Все.

Людмила пошла по дороге, и деревня казалась ей чужой. За двадцать лет изменилось все – и заборы покосились сильнее, и крыши просели. Ноги вязли в пыли, смешанной с глиной, – после ночного дождя земля еще не просохла, и каждый шаг оставлял глубокий след, который тут же начинал заполняться водой. Она прошла мимо первого дома. Мимо второго. У третьего, на завалинке, сидели старухи.

Их было трое. Все в черном – платки, кофты, длинные юбки до земли. Они сидели неподвижно, как три галки на проводе, и смотрели на нее. У той, что посередине, лицо было такое старое, что казалось – ветер дунет, и оно рассыпется в пыль. Глаза их казались совсем светлыми, но в них горело что-то живое, цепкое, изучающее.