Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 5)
Вера тогда схватила ее за мокрую, скользкую от крови руку и прошептала:
– Люська… ты моя сестра. Спасительница моя. Ты теперя ему вторая мать.
А Люда, все еще всхлипывая, ответила:
– Я лучше тетей буду. Тетя Люда. Звучит солиднее.
Они долго смеялись потом до слез. Фельдшер заглянул в комнату и перекрестился, решив, что у баб истерика от переутомления.
Людмила провела пальцем по фотографии, по лицу Веры, по своему смешному носу в веснушках и по Колькиному сморщенному лобику.
Он давно вырос. Уехал в город, женился, родилось двое детей. И Люда принимала роды у его жены – мальчика, а потом и еще одного. Держала на руках внуков сестры и думала: круг замкнулся. И разомкнулся. Потому что свои – это родные. И все же… чужие.
А потом несчастье с Федей разделило их на целых два десятилетия. Николай страшно обиделся на нее после похорон. Да и остальные племянники тоже. Одним решением она перечеркнула все, выбирая одиночество добровольно. Чтобы скрыть свою боль. Чтобы не делиться. И чужой не захотела принять.
Вздохнув, она убрала фотографию обратно в книгу и задвинула на этажерку. Взяла телефон и снова набрала номер сестры. Бесполезно. И тогда ее накрыла паника. Прошло столько лет, а вдруг… Ей же могли даже не сообщить. Она подошла к окну и твердо решила: поедет в Замшелое сама. Хоть силой, хоть через стыд, но непременно должна поехать! Попросит прощение. И будь что будет.
Она погасила свет на кухне и пошла в комнату собираться. Сумка уже стояла наготове – старая, потертая, еще с советских времен. В ней лежали резиновые сапоги, теплый свитер, пара книг и стетоскоп с тонометром. На всякий случай.
Людмила посмотрела на него, усмехнулась, но убирать не стала. Привычка – вторая натура. А может, и первая.
Она легла в постель и уставилась в потолок. За окном шумели тополя, и где-то далеко, за городом, за полями и лесами, за реками и болотами, начиналась другая жизнь.
– Завтра, – сказала она себе. – Все завтра.
И закрыла глаза. Перед тем как провалиться в сон, она вдруг подумала: «Я так и не испытала это чувство. Только видела у других. У Веры – это почти как свои собственные. Почти. Главное, чтобы она меня дождалась».
Людмила глубоко вздохнула, повернулась на бок и уснула. Она не знала, что ждет ее впереди. Не знала, кто ждал ее слишком много лет. Но что-то внутри уже тихо отозвалось. Как первый толчок новой жизни. Как предчувствие.
А за окном, далеко-далеко в Замшелом, болото тяжело дышало. И в самой глубине, где не светят даже болотные огни, кто-то страшно одинокий поднял голову и прислушался.
Она едет. Наконец-то.
Глава 2
– Из дневников Глафиры Винкиной.
Поезд шел сквозь ночь, как слепой – на ощупь, наугад, только стук колес вместо палки. Людмила сидела у окна в плацкартном вагоне, прижималась виском к холодному стеклу и смотрела, как за черной гладью проносятся редкие огни – то ли деревни, то ли просто чьи-то одинокие окна.
Чай в подстаканнике остыл, но она все держала его в ладонях, чувствуя, как последнее тепло уходит в пальцы. Поезд качало мерно, убаюкивающе, но спать не хотелось. Мысли цеплялись друг за друга, как петли на старом свитере, и распускали все, что она так старательно прятала от самой себя.
«Двадцать лет, – стучало в такт колесам. – Двадцать лет тишины». Она сжимала в кармане телефон, с которого снова пыталась дозвониться до сестры утром. Но в ответ слышала только: «Абонент недоступен».
Вспомнился голос Веры двадцатилетней давности. Не крик, а тишина после слов: «Я бы для тебя все бросила. А ты…».
Людмила закрыла глаза. Работа. Смены. Дежурства. Она заваливала себя чужими родами, чтобы не слышать этот голос. Чтобы не думать о том, что у нее самой никогда не будет детей. Чтобы не чувствовать эту пустоту внутри, которую не заполнить никаким количеством спасенных жизней.
Но теперь работы не было. Только стук колес и страх. А вдруг она едет на похороны? Вдруг Вера там, в Замшелом, уже не ждет ее? Вдруг она опоздала?
«Господи, только бы успеть сказать “прости”».
Напротив, через столик, сидел мужчина. Он появился то ли на прошлой остановке, то ли просто материализовался из серого полумрака вагона – Людмила не заметила, когда именно.
Невзрачный, в выцветшей рубашке, расстегнутой у ворота, с худыми ключицами, которые шевелились под кожей, когда он глотал слюну. Котомка на коленях – холщовая, старая, с пятнами, похожими на плесень. Сам он сидел неподвижно, сцепив руки в узлах вен, и рассматривал что-то в окне, хотя там ничего не было, кроме черноты и собственного отражения.
Людмила отворачивалась, смотрела в свое окно, пила чай, но затылком, кожей, всем нутром чувствовала его взгляд. Тяжелый и липкий. Она резко обернулась.
Мужчина глядел в окно. Профиль его был острый, как у высушенной рыбы, и такой же безжизненный. Губы шевелились беззвучно – то ли молитву шептал, то ли перебирал слова, которые не решался сказать.
Она хотела было спросить: «Это вы мне? Вы что-то хотели?» Но язык прилип к небу. Вместо этого она снова уставилась в стекло и вдруг заметила, что отражения ее и мужчины не совпадают.
Ее лицо было, а его – нет. Она зажмурилась. Открыла глаза. Мужчина сидел на месте, и образ его отражался – обычный, мутный, как у всех.
«Показалось, – подумала она. – Беспокойство. Дорога. Бессонная ночь».
Поезд качнуло сильнее. Где-то в тамбуре лязгнуло железом, и чай в стакане плеснулся через край на столик. Людмила машинально потянулась за тряпкой, но мужчина вдруг подался вперед и еле слышно заговорил.
– К сестре едешь? В Замшелое?
Она вздрогнула так, что стакан подпрыгнул на блюдце. Чай разлился еще сильнее и потек по столику, капая на пол, на ее колени, но она не замечала.
– Откуда вы… – голос сел. Она откашлялась. – Откуда вы знаете?
Мужчина уже не смотрел на нее. Он уставился в окно, на черноту, и тихо, монотонно говорил.
– Лицо у тебя такое. Как у тех, кто едет туда, откуда не возвращаются.
Он замолчал. Людмила впилась в него взглядом и чувствовала, как холод поднимается откуда-то из живота, где она столько лет ощущала пустоту. Он скользил выше, к груди, к горлу и сжимал его ледяной рукой.
– Что вы несете? – слишком резко бросила она. – Что значит «не возвращаются»? Там сестра моя живет, деревня обычная…
Она осеклась. А вдруг уже не живет? Мужчина медленно повернул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были мутные, с желтизной, как у очень старого человека, который уже почти ничего не видит. Или как у того, кто видит что-то другое.
– Обычная, – печально хмыкнул он. – А ты сама-то в это веришь?
Он встал. Котомку подхватил одним движением, словно она ничего не весила, хотя было видно, что там лежит что-то тяжелое, угловатое. Ботинки его выглядели старыми – кирзовые, облепленные грязью. Но не обычной, придорожной, бурой, – а какой-то черной, жирной, с вкраплениями гнилой травы. И от нее неприятно пахло.
Людмила только сейчас поняла, что разило все время. С того момента, как она села в вагон, хотя мужчины еще здесь не было. Тянуло сыростью, тиной, тем особым запахом, который бывает у стоячей воды, где уже ничего не живет, потому что все сгнило. Она думала, это от туалета, от самого старого вагона. А на самом деле источником являлся он.
– Постойте! – крикнула она, вскакивая. – Кто вы? Откуда вы знаете про сестру?
Но мужчина уже плелся по проходу, не оглядываясь, шаркающей, старческой походкой. Прошел мимо проводницы, которая дремала на откидном сиденье, мимо туалета с железной табличкой, мимо украдкой курящих в тамбуре парней, которые даже не взглянули на него, будто того не существовало. И исчез.
Поезд лязгнул, дернулся и начал тормозить. За окном вдалеке поплыли редкие огни станции – наконец-то показалось нужное ей место.
Людмила стояла в проходе, сжимая в руке стакан с остывшим чаем, и смотрела на пустое сиденье. Там, где только что сидел странный старик, осталась лужица чистой воды, в которой плавал маленький сухой ивовый листик. И запахло тиной так, что запершило в горле.
Она посмотрела на лужицу, и по спине пробежал столп мурашек.
«Галлюцинация? Возможно. Усталость, нервное перенапряжение. Мало ли что может показаться? И про Веру я могла невзначай вслух что-то сказать».
Она потрогала воду пальцем – ледяная.
«Просто совпадение. Старик вышел, а я задумалась и не заметила. А вода… ну, могла пролиться из его бутылки».
Она не поверила в это, но заставила себя так думать.
Поезд остановился. Она схватила свою сумку и почти выбежала в тамбур. На перроне уже было довольно шумно, хоть и рано еще. Фонарь качался на ветру, и тени от него метались, как живые. Она огляделась – никого, похожего на того старика. Прошлась вдоль состава, заглядывая в окна. Проводницы уже закрывали двери. Поезд стоял всего пять минут.
– Женщина, вы выходите или едете дальше? – окликнула ее проводница из тамбура.
– Выхожу, выхожу, – ответила Людмила и сделала шаг от вагона.
Состав тронулся, лязгнул, вздохнул тяжело и пополз дальше. А она смотрела ему вслед, и вдруг в окне последнего вагона, в мутном стекле, увидела лицо. Острое, иссушенное, которое смотрело прямо на нее. Оно проплыло мимо и растаяло.
Станция называлась гордо – Мглин-1, – но гордость эта была выцветшая, как сама надпись на облупленной табличке, где буква «г» наполовину облетела вместе с краской. Деревянное здание вокзала, когда-то зеленое, а теперь серое от времени и дождей, стояло, приткнувшись к путям, как старая собака, которая уже не встает, но все еще сторожит пустой двор.