Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 3)
Новый дежурный реаниматолог, заспанный молодой Алексей Михайлович, встретил ее в вестибюле:
– Людмила Сергеевна, вы чего так рано? Смена ж ваша через три часа.
– Привыкла, сынок, – ответила она, улыбаясь. – Лучше раньше, чем потом догонять.
Она вошла в ординаторскую, бросила сумку на стул, включила чайник, села на скрипучий стул и посмотрела в окно.
Город просыпался медленно, нехотя, как человек, который знает, что впереди длинный и ничем не примечательный день. По улице уже прошлепала первая старуха с авоськой, проехал грузовик с хлебом и залаяла собака где-то за забором.
Людмила мельком глянула на себя в треснутое на краю зеркало у вешалки. Седая, уставшая, под глазами мешки – хоть выжимай. А ведь ей только шестьдесят три. По нынешним меркам – бабушка-то еще молодая. Но сорок лет приема родов не проходят бесследно. Они остаются в спине, которая ноет теперь к непогоде. В руках, что сводит по ночам. И в глазах, что видели столько жизни и смерти, что давно должны были бы выплакать все слезы.
Но они, как оказалось, не заканчиваются никогда. Просто прячутся глубже.
– Людмила Сергеевна, там в родовой из двадцатой палаты! – влетела в ординаторскую молоденькая медсестра Кристина, вся красная и запыхавшаяся. – С одиннадцати схватки! Воды отошли в два! Она кричит уже час, раскрытие почти четыре пальца, а тужится не туда. Мы ей объясняем, объясняем, а она…
– Стоп, – Людмила подняла руку, и сестра замолчала на полуслове. – Дыши. Кто дежурный врач? Махров? Что он-то ждет?
– Нет! Махров с Игутовым поменялся. А Иван Петрович сказал, если через полчаса не пойдет – будем кесарить.
– Резать всегда успеем, – она уже на ходу натягивала халат и застегивала пуговицы привычными движениями. – А Ирина, что же?
– Да сегодня конвейер какой-то! – воскликнула Кристина. – Всю ночь то с патологии, то по скорой! Десятая уже! Ирине дурно стало, Игутов сам принимает, но…
– Пойдем, подменим тогда.
Родильный зал был маленьким и душным, пропахшим страхом и потом. На кресле, сжавшись в комок, лежала девчонка. Совсем ребенок – лет семнадцать, от силы восемнадцать. Белая, как простыня, мокрая от пота и с растрепанными волосами. Она смотрела глазами, полными такого ужаса, будто она не рожать сюда пришла, а на эшафот.
– Не могу, – шептала она. – Не могу больше, мамочки, не могу…
Рядом стоял акушер-гинеколог. Он пытался объяснить, что надо тужиться правильно, когда схватка идет. Надо дышать, но девчонка, заливаясь потом и слезами, отчаянно махала головой.
– Иван Петрович, давай я. Иди передохни пока.
Тот, весь мокрый, кивнул и, стянув маску с лица, облегченно выдохнул.
– Спасибо, Людмила Сергеевна. Смена сегодня…
Людмила надела перчатки и подошла к девчонке ближе. Не как врач, как женщина. И взяла за руку.
– Как тебя зовут, милая?
– А… Алена, – выдохнула та.
– Аленушка, слушай меня. Хорошо?
Та испуганно закивала.
– Ты не одна. Я здесь. И никуда не уйду. Ты справишься. Твой малыш уже идет, он тебя ждет. Ему страшно не меньше, чем тебе. Он там, в темноте, и только ты можешь помочь ему выйти на свет. Слышишь? Только ты. И я. Мы вместе.
Схватка накатила снова. Алена закричала, выгнулась и вцепилась в руку Людмилы так, что ногти оставили красные полумесяцы на коже.
– За поручни держись, – спокойно сказала Людмила. – Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох. Выдох. Еще. Хорошо, милая, хорошо. Ты умница. Ты все делаешь правильно.
Алена смотрела на нее – и постепенно ужас в глазах сменялся доверием. Верой, что сильнее любой анестезии.
– Еще одна, – сказала акушерка, чувствуя пальцами, как напрягается живот. – Пошла. Давай, родная, тужься. Сильно, изо всех сил. Ради него. Ради себя. Давай!
Девушка напряженно и протяжно закричала. И вдруг – тоненький, пронзительный, самый прекрасный звук на свете. Первый крик новорожденного.
Людмила приняла мальчика ловкими, бережными движениями, пережала пуповину и положила ребенка на грудь матери. Алена смотрела на него, не веря, а слезы все текли по щекам – счастливые, легкие, совсем не похожие на те, что были еще двадцать минут назад.
Кристина тем временем уже сбегала за неонатологом, Оксаной Юрьевной.
– Мальчик, – прошептала роженица. – Сыночек… Никита…
Малыша немного обтерли и перерезали пуповину. Оксана Юрьевна осмотрела его, оценив состояние, и сделала необходимые замеры. А потом на ручку прикрепили бирку со всеми данными.
– Богатырь, милая. Девять из десяти по Апгар, – тепло улыбнулась акушерка. – Здоровенький. Весь в тебя.
Алена поймала ее руку и прижалась мокрой щекой.
– Спасибо. Я никогда… никогда не забуду.
– Ты его расти теперь, – сказала Людмила тихо. – Это и будет твое спасибо.
– Я одна совсем. Муж… в командировке. А вы для меня как мама сегодня. Моя давно уж…
– Ничего. Все теперь хорошо, – улыбнулась она, и в груди кольнуло. У нее тоже сейчас никого не было. Только сестра, но она не виделась с ней уже двадцать лет. Даже не слышала ее голоса.
Она вышла в коридор и прикрыла дверь. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.
В груди было пусто. Не усталость – к ней она давно привыкла. Что-то другое. Пустота, которая никогда не заполнялась чужими детьми. Та, что сидела внутри, как застарелое горе, как невыплаканные слезы о том, чего у нее никогда не было и уже не будет. Тогда она лишилась не только дочери, но и самой возможности держать на руках своего ребенка.
«Я могла бы быть настоящей бабушкой, – подумала вдруг Людмила с тоской. – У этой девчонки теперь сын есть. А у меня…»
Она не позволила себе додумать. Открыла глаза, выпрямилась и пошла в ординаторскую.
Там уже накрыли чай. Молодые медсестры возбужденно переговаривались, а Иван Петрович заканчивал заполнять карту.
– Людмила Сергеевна, ну вы волшебница! – всплеснула руками старшая сестра. – Мы уж думали – точно кесарево, а вы зашли – и через пятнадцать минут родила!
– Да, спасибо, что передохнуть дали, – благодарно улыбнулся Игутов.
– Она бы и сама родила, – отмахнулась Людмила, наливая себе чай. – Просто испугалась. Первые роды, молоденькая совсем. Тут не резать надо, а руку подержать. Ласковое слово и кошке приятно.
Рабочая смена подошла к концу. За это время Людмила приняла еще четверых рожениц и вернулась в ординаторскую после очередных удачных родов. Она сделала себе чай и села за стол.
Санитарка Кузьминична, пришедшая на смену, посмотрела на нее поверх очков.
– Людмила Сергеевна, вы бы отдохнули. Вы же сутки на ногах.
– Отдохну, – она отхлебнула горячий, слишком сладкий чай. – Сейчас допью и пойду.
Но не уходила. Сидела, смотрела в окно на утренний городской пейзаж, на людей, спешащих по своим делам, и думала о том, как странно устроена жизнь. Она приняла за эти годы столько детей, что могла бы составить из них целую деревню. Да не одну. А своих – ни одного.
В кабинет вошла молоденькая девушка, проходившая у них практику. Села рядом и заглянула в глаза.
– Людмила Сергеевна, а как вы это делаете? Ну, вот так… спокойно? Я бы не смогла. Когда на родах стою, у самой сердце выпрыгивает.
Людмила посмотрела на нее – чистые глаза, румянец, никакой еще усталости. Когда-то она сама была такой. Тоже думала, что всех спасет, всех вытянет. Что любовью и теплом можно заменить все плохое.
– Привыкла, дочка. Сорок лет – не шутка.
Практикантка вздохнула, кивнула и убежала по вызову.
Людмила осталась одна. Подошла к маленькому железному шкафчику с ее фамилией на скотче и достала телефон. Экран тускло светился. Пальцы замерли над кнопками – не могла ни набрать номер, ни убрать телефон. Потому что уже двадцать лет не звонила сестре. И Вера ей – тоже.
В груди уже привычно заныло. Она присела на край стула и сжала телефон в ладони. Тот нагревался, становясь почти живым. Представила: сейчас позвонит, в трубке пойдут гудки, и Вера ответит своим спокойным, чуть хрипловатым голосом, каким говорят после долгого сна. Удивленно скажет: «Люська?» – и замолчит. А она не будет знать, что говорить. Просто прости? Или сразу правду, что она виновата?
Она уже хотела убрать телефон обратно, но пальцы сами набрали номер. Людмила замерла, прижала трубку к уху и услышала ровный голос робота:
– Абонент недоступен.
Она сбросила вызов и посмотрела на экран так, словно тот был виноват. Набрала снова – и все тот же бездушный ответ. Убрала телефон в карман халата и откинулась на спинку стула, глядя в потолок.
Вспомнилось уже не впервые, но каждый раз больно бил как первый. Федор, Верин муж, попал под трактор соседа на лесоповале. Сказали – мгновенно. Людмила тогда работала в роддоме вторую неделю без выходных, и главный врач только руками развел: «Кого я вместо вас поставлю, Людмила Сергеевна? У нас самих ни рук, ни ног». А она и не просилась особо. Ей не хотелось ехать в Замшелое, смотреть, как Вера будет плакать и рвать на себе волосы. Не было ни малейшего желания стать носовым платком, которым вытирают чужое горе.
А через неделю Вера позвонила сама. Голос казался таким чужим.